Часть 1

Встретить Ци Жуна было большим невезением, чем не встретить. Пожалуй, этот непреложный закон действовал для всех: людей, небожителей, демонов и родственников, к какой бы категории те ни относились. После наложения проклятых канг Се Лянь в первую очередь относился к категории невезучих. Он веками скитался по миру людей и, к сожалению, виделся с двоюродным братом с незавидным постоянством. Такой порядок установился далеко не с первого столетия, но стоило им встретиться раз — как встречи посыпались ему на голову одна за другой, больно ударяя по макушке, и в конце концов он смирился и потерял счёт. Иногда Се Лянь предавался размышлениям: если неудача столь часто сводит его с Ци Жуном, то есть ли те, с кем судьба его разводит по разные стороны? И остался ли хоть кто-то на Небесах, кто искал бы с ним встречи в земном мире, кто хотел бы ему улыбнуться и перекинуться с ним хоть словечком? Скучают ли... нет, дальше он мысль не продолжал и возвращался к реальности. Даже если та скалилась ему клыкастой ухмылкой давно мёртвого Ци Жуна или обнимала глубокой змеиной ямой, в которую он в очередной раз случайно упал. И пусть Се Лянь вновь терял сознание от ядовитых укусов — никогда не умирал окончательно. Такова была реальность, и он её принимал. Потому что сам однажды выбрал этот путь. Ведь мог же не идти когда-то по пути совершенствования? Или не спасать свою страну, оставшись небожителем? Или мог пасть ещё ниже и обратиться демоном? Или, хуже чем демоном, обратиться с мольбой к Владыке за прощением всех грехов? Цзюнь У был бы счастлив всё ему простить и принять обратно в свои объятия. Но нет, Се Лянь не мог. Он делал то, что хотел, что выбирал, и принимал те последствия, к которым вели его решения (и его гордость, его эгоизм, расчёт, милосердие и неутихающая за столетия боль). Так что Се Лянь взял за привычку не обольщаться пустыми мечтами и события не торопил. Он верил, что удивительные встречи — свойство земной жизни. Каждый его день среди смертных служил тому подтверждением или учил терпению и смиренному ожиданию. Пусть Се Лянь оставался одинок, он встречал множество людей и демонов. Хоть и никогда — знакомых, за одним известным исключением. Люди, как и столетия назад, не были хороши или плохи, они были людьми, живыми, разными, иногда интересными. Духи и мелкие демоны, с которыми Се Лянь сталкивался, помогая смертным, тоже бывали любопытными. Он привык смотреть не на сущность, а на суть. Вот что его по-настоящему интересовало. Интриговало и воодушевляло, оставляло в сомнениях или разочарованным, а иногда давало надежду, что не всё потеряно. Однако... в некоторых случаях и терять было нечего! Разве что смертность и привычки в еде? Ни смерть, ни вечность его двоюродного брата не изменили. Ци Жун... он оставался Ци Жуном, и этим всё сказано. «Он всё же мой родственник». «Он болен, болен на всю голову». «Моя матушка не заслужила такого племянника». «Он такой, какой есть». «Таков его характер и язык, да, особенно язык — зеркало души». «Он мой родственник — я не отвечаю за его деяния, но я ответственен за их последствия». Сколько бы слов ни было сказано, они не описывали отношение Се Ляня к Ци Жуну в достаточной мере. Он не позволял себе распускать язык, в отличии от кое-кого — но контроль мыслей и собственных реакций, которыми он так гордился ещё будучи смертным, на Ци Жуне извечно давал сбой. Так что Се Лянь распускал сразу руки (и ноги, и удар лоб в лоб тоже по-прежнему был хорош). Острая непереносимость непутёвого родственника, такое бывает? Ци Жун с детства вызывал у Се Ляня бурю противоречий. И он смиренно и привычно носил эту бурю под сердцем. Не замечал, если было возможно. Но игнорировать Ци Жуна прямо перед собой — вызов всем богам и демонам, а ещё огромный труд и талант. Се Лянь был бы способен прилежно учиться в этом направлении... Однако избегать Ци Жуна так же равнялось попустительствовать его преступным наклонностям и деяниям. Се Лянь никак не мог пройти мимо! И это только ошибка Се Ляня: решить, что после падения Сяньлэ и собственного всё было кончено. Посчитать, что Ци Жун — злой, разочарованный и ненавидящий Ци Жун, — так легко и просто скончался бы в муках, его проклиная. Может, погиб в последних сражениях или попавшись, когда разыскивали членов королевского рода? Его убили сразу или прежде долго пытали? А может, показательно предали жестокой позорной казни? Как глупо. Сердце Се Ляня продолжало биться спустя столетия, так почему он решил, что лишь он — особенный? С чего взял, что тень на сердце, эта жуткая буря и противоречие, этот упрямец, навсегда исчез из его жизни? *** Первая их встреча произошла случайно — со всей неумолимостью и мощью судьбоносных встреч. Неизвестно, кто из них двоих был тогда в большем шоке и ужасе: Ци Жун, который полез осквернять гробницу советника Фан Синя (в надежде поживиться, если того так и похоронили в маске и с мечом), или Се Лянь, который поначалу не поверил в то, что вся эта чертовщина происходит на самом деле, а не в его голове. Он лежал в гробу на грани между бесконечным умиранием и полубессознательным душным бредом. Ци Жун показался ему всего лишь новым поворотом в лабиринте кошмара и смерти. Будто кто-то зажёг во тьме факел с потусторонним зелёно-голубым огнём — и в его свете перед Се Лянем возникло искажённое гримасой, растерянное лицо двоюродного брата. Следом раздался и дикий недовольный крик, от которого уши закровоточили бы и у мёртвых, не то что у Се Ляня. Живой, орущий и сквернословящий Ци Жун — чем ещё это могло быть, как не кошмаром? Се Лянь прилежно постарался не придавать бреду значения. Он бесконечно падал во тьму, сознание меркло и появлялось, боль пропадала и возникала. Тело в страдании и душа далека от блаженства. Но народы Сяньлэ и Юнани Се Лянь в очередной раз уберёг от вражды. Юный принц разочаровался в нём, своём наставнике, но зато не разочаровался в своём друге Аньлэ и в идеях государственного единства. Веры Лан Цяньцю в праведное хватит на милостивое правление, как они вдвоём и мечтали, а что ещё Се Ляню надо? Другого пути и лучшего исхода при сложившихся обстоятельствах он найти не смог. И эта его нынешняя недосмерть — не первая, чтобы стать для него потрясением и трагедией. Его страдания полностью заслужены и одновременно с тем не заслуживают внимания и печали. Так он считал. В закрытой гробнице ему постоянно не хватало воздуха и передышки от боли. Это страдание было привычно, он успел смириться с ним, принять, как наказание за все беды, что он нёс миру. Впрочем, кое-что Се Лянь всё же захотел прямо сейчас. Откуда-то взявшийся свежий воздух насильно возвращал его в сознание. Отчаянно хотелось или вновь потеряться в глубоком беспамятстве, в мёртвой тишине, или полностью очнуться и заткнуть того, кто продолжал и продолжал нести чушь с ужасно знакомыми интонациями. Несносный, сумасшедший Ци Жун! Никто до вознесения и после не выводил Се Ляня из себя так легко и по-родственному непринуждённо. Раздражение накатывало волнами, тело стремительно восстанавливалось, ослабшие пальцы рук порой непроизвольно дёргались от желания придушить того, кто ругался над ухом голосом двоюродного брата и воспроизводил самые цветастые обороты из его лексикона. Но Ци Жун давно должен быть мёртв. Век смертных короток. И всё же Се Лянь определённо не в гробнице. В очередной раз почти очнувшись, он ощутил и услышал куда больше. Пахло лекарственными травами, отсыревшей каменной крошкой и мясом с кровью. Не слышно было чужого дыхания, однако же голос Ци Жуна и в неповторимой манере Ци Жуна поносил Се Ляня. И как не надоедает! По нежной и чувствительной коже груди, уже зажившей от ран, нанесённых мечом, ощутимо вели то ли когтём, то ли заострённым каменным ножом — бескровно. Такое бы Се Лянь не придумал и в самом странном сне, а потому начал подозревать, что его кошмар происходит наяву. — Не притворяйся спящим, мой царственный брат. — Коготь или нож исчез с груди и прочертил что-то на лбу. — Ты меня слышишь. Даже слушаешь. Вон, морщинка на лбу появилась. Ты всегда так хмурился, когда не нравилось, что я делаю и что говорю. Наверное, по-твоему, я и дышу не так. Впрочем, мне теперь дышать не нужно, и я могу говорить ещё быстрее, ха-ха, и гневать тебя ещё сильнее. Тч-ш-ш. Раздражаю? Я только начал, ты ещё пожалеешь, что в гробу себе отпуск устроил. Темно, прохладно, благодать, да?.. Уж ученичёк о тебе позаботился как следует! А я добавлю! — Мокрая тряпка, пропахшая целебными травами, шлёпнулась на лоб. — Надо бы оставить тебя, где был, но слишком многое хочу высказать в лицо. А я не упускаю возможностей. Ни в чём! Ты ещё ответишь за уничтожение очередной моей мечты. Сучий... Эй-эй, — холодная узкая ладонь ощутимо похлопала по щеке, — не отключайся. Да не пытайся ты открыть глаза! Лежи спокойно. Ты пока что слаб, как больной котёнок. Только котята не приносят столько несчастий! И родную страну не разваливают, и народ не предают. Тьфу! На, тихо, попей воды, разочарование всея миров. В конце концов, ты мне нужен в сознании, чтобы я мог над тобой вдоволь поиздеваться. Под затылок легла прохладная ладонь, голову приподняли, к губам приложили глиняный край кувшина. Чуть затхлая вода смочила пересохший рот и неровной струйкой потекла в горло. Се Лянь в жизни не пил ничего вкуснее. Только вот реальность накрывала его, как крышка гроба ранее: неотвратимо. — Я так хотел разжиться мечом советника и серебряную маску прихватить как сувенир. И вот стягиваю я, значит, маску, а подарочек-то с подвохом! Я что, теперь чью маску не подниму, тебя увижу? Куда ни ткнись, везде полудохлый Се Лянь?! Дерьмо! Что ни делай, как ни старайся возродить величие Сяньлэ — так опять Се Лянь всё испортил! Сучьи потроха! Такие планы были на Аньлэ, и всё псу под хвост! Он был последней нашей кровью, ты вообще понимаешь, дурак, что ты сделал? Убийца рода, — голос Ци Жуна взвинтился до крика, перешедшего в визг. Душа Ци Жуна не обрела покой и не отправилась на перерождение — она замерла в вечности довольно скверным способом. Ци Жун демон. Ци Жун рядом. И даже в чём-то, пусть и в своей непередаваемой манере, прав: Се Лянь в очередной раз погубил род Сяньлэ. Впрочем, Се Лянь сделал это ещё тогда... после первого падения, не справившись с Безликим Баем, с собственными принципами, с гражданской войной. Что сейчас, спустя столетия, значит уничтожение последней крови их рода? Ничтожно мало! Их дорогие предки не одобрили бы такой вопиющей небрежности и безответственности. Для них обоих, Се Ляня и Ци Жуна, эта человеческая жизнь (смерть) так много значила именно стратегически и столь мало — значил для них сам принц Аньлэ. — Зачем тогда ты втравил этого ребёнка в кровавые интриги прежде, чем он продолжил род? — тихо, еле слышно поинтересовался Се Лянь. Он не был уверен, что всю фразу произнёс вслух, но был убеждён, что Ци Жун его поймёт даже по движению губ. — Шутишь, что ли? А если бы у него проснулись отцовские инстинкты, и Аньлэ решил, что забота о роде и тихое проживание в мерзком благополучном мирке победившей Юнани важнее, чем возвращение того, что по праву наше?! — Наше... уже давно не наше, брат. Разумеется, как могло быть иначе. Значит, именно Ци Жун стоял за заговором и кровавой резнёй на Пиру Чистого Золота. Се Лянь мог бы догадаться об угрозе, если бы знал, что Ци Жун не мёртв. Тот по-прежнему грезит величием их давно исчезнувшего государства... Вот уж новость. Впрочем, как и Се Ляня до сих пор волнует благополучие народов Юнани и Сяньлэ. В этом они были до странного похожи. Оба хотели блага для собственного народа, только понимали его по-разному. Ци Жун наверняка считал, что вершит справедливую месть и восстанавливает должное положение вещей: возвращает престол их царственному роду. Се Лянь хотел не справедливости, а лишь мирной спокойной жизни для двух народов единого государства. Любому простому человеку, не замешанному в дворцовых интригах, важнее всего безопасный кров над головой, благополучие семьи и возможность просто жить; жить, а не умирать за чужие причуды да за мёртвую честь, за столетия назад растоптанную гордость. Сяньлэ и Юнань... Они все одной крови, одной территории и одних времён. Так почему же вновь и вновь должны враждовать, вспоминая и заново переживая трагедию прошлого? Впрочем, это можно отнести и к Ци Жуну с Се Лянем. Они — одна кровь, культура и воспитание. И никогда они не сходились, не были похожи, как не могут быть одинаковы солнце и тень от солнца, хоть и существуют неразрывно друг от друга. Тропа одна и слишком узкая, чтобы Се Лянь с братом смогли разойтись. И нужно много времени, чтобы научиться ходить по ней без криков, ссор и столкновений. Народы Юнани и Сяньлэ научились этому за прошедшие столетия. Се Лянь видел собственными глазами! Видел, да... Пока глупец Ци Жун не попытался разрушить просвещённость нынешнего поколения чёртовой кровавой резнёй! Лишь давным-давно они с Ци Жуном по-настоящему были на одной стороне и шли в одном направлении. Тогда, в беззаботном детстве, Се Лянь принял Ци Жуна как дорогого младшего брата — и тот платил за это всем сердцем и душой уж как умел. Се Лянь в ту пору никогда не был один и об одиночестве просто не задумывался, ему было тесно даже в государстве Сяньлэ, он щедро светил и светил, горел. Предложить дружбу и покровительство было так просто, так естественно. А вот Ци Жун был ужасно, преступно одинок, пока не встретил Се Ляня. Тот, кого все любили, и тот, кого никто не принимал... Что же, спустя столетия и невзгоды они сравняли счёт. Оба остались одни. Даже друг у друга их давно уже не было. Но ведь и сейчас они тоже жили и чувствовали, как умели, и от этого Се Ляня отчего-то вдруг разобрал смех, несмотря на слабость. Хреново они умели. Оба. Хоть вслух перед Ци Жуном Се Лянь это никогда не признает. Смех пузырился внутри его головы, ироничный и мрачный, но всё же легкий, — а наружу смех вырвался лишь сиплым выдохом и последующем кашлем. Ци Жун заволновался, забормотал проклятия ещё яростнее, а потом воскликнул, осознав: — Да ты веселишься, мой непостижимый царственный брат! Се Ляню хватило сил растянуть губы в подобии кривой улыбки. Непостижимый, ну-ну. Ци Жун всегда понимал его слишком хорошо и мог быть неудобным противником. Но никогда бы им не стал. Потому ещё Се Лянь не воспринимал его всерьёз: знал Ци Жуна так же хорошо, как и тот его. Может, не всё потеряно в их отношениях?.. Любой тактик и стратег знает, — а Се Лянь был богом войны, и не любым, а превосходным, — что даже неудачи можно научиться оборачивать на пользу себе и своей цели. Ведь что такое невезение против хорошо организованного разума? Одна беда для него и Ци Жуна. Цели у Се Ляня больше не было. Только бесконечный путь. Что теперь было? Порой на его пути стал появляться Ци Жун: как камешек, попавший в обувь и стеревший стопу до крови. Раздражающий до тех пор, пока Се Лянь не остановится на привал, не осмотрится по сторонам и не поможет сам себе. *** Время текло неспешно, но ударяло в голову, как плохое вино. Се Лянь не смог бы сказать, сколько именно прошло веков с его падения — да и было ли это важно? Возникни надобность узнать свою жизнь в цифрах, Се Лянь спросил бы у Ци Жуна, память у того злая и точная. А как давно тот же Ци Жун пришёл разграбить гробницу советника Фан Синя и нашёл его? Это, кажется, всё-таки было значимым. Та встреча отпечаталась в сознании и запустила цепочку всех тех странных случаев, когда судьба сводила его с недорогим демоническим братом снова и снова. Или вот что случилось с государством Баньюэ после его смерти меж двух армий? Он разве что помнил: у него была там чудесная ученица и, несмотря ни на что, много славных дней. Что стало с той малышкой? Кроме закономерного финала пути всех смертных. Он не так уж редко брался учить какого-нибудь прибившегося к нему сироту или случайно спасённого наследного принца. Или неудавшихся воров-карманников, покорённых его речью о правде и совести, — и такое бывало. Потом он возвращался в те же места спустя полвека, и что же? Хорошо, если о его учениках и ученицах хотя бы помнили. Некоторых знали и почитали под другими именами, но для Се Ляня это значило мало. Они мертвы или вознеслись, или предпочли иной путь, это их дело, а он всего лишь хотел бы увидеть и услышать их вновь, повидать, как старых знакомых — неужели он так многого желал? Тех людей и памяти о тех людях было так мало. Это больно. И воспоминания его оставались размытыми — до востребования. Возможно, живи он на Небесах, и почти тысячелетие показалось бы ему мигом. Но Се Лянь жил среди смертных и даже если его сознание, его ум, отточенный веками медитаций, мог бы справиться с опытом многих столетий, всё же он не справлялся. Не хотел. Кто-то бы сказал, что Се Лянь просто отказывался помнить плохое и знать, как скоротечно хорошее… и как много плохого он совершил во имя хорошего. Или что сознание проклятого бессмертного божества, лишённого духовных сил, взаправду не способно справиться с многовековым опытом проживания среди людей. Да и что там этого сознания и памяти — так, дырявое решето. Но это неправда. Се Лянь мог бы помнить. Только зачем? Он не видел смысла. Отдельные события высвечивались в его памяти яркими эпизодами: лишь маленькие разноцветные бусины, нанизанные на бесконечную нить его странствия. Се Лянь мог не считать времени. Мог не запоминать истории собственной жизни. Мог считать, что идёт бесцельно. Он вообще очень многое мог, как для одинокого и невезучего бессмертного бродяги. Но вот не ощутить, что цвета и узоры его пути неотвратимо меняются — это невозможно. И перестать идти, перестать совершенствоваться — ему, к сожалению или к счастью, не по силам. Оказалось, это чувствует не только он. Они с Ци Жуном сидели у ярко полыхающего костра. Тёмное звёздное небо, свежий и холодный горный воздух, заманчивый аромат баранины. Один рот у Ци Жуна, а значит, он мог либо говорить, либо есть, но не всё разом. В земном мире всегда находились вещи, за которые можно благодарить всех богов и вселенную. — Портишь мне аппетит. От тебя несёт святостью, — Ци Жун показательно зажал нос. Се Лянь не стал ему говорить, что дышать тому незачем. Он был вежливым: — Могу облегчить твою участь, брат, и снова разбить тебе нос. Ци Жун только заржал. Он сегодня был на редкость в хорошем расположении духа. — Вот напугал, боюсь-боюсь. А сам не побоишься запачкать руки? Впрочем, не побоишься, это нам обоим известно. И всё же я абсолютно серьёзен: как избегаешь небесной кары, когда ты сейчас настолько... настолько ты? Се Лянь тотчас же изобразил полное непонимание заданного вопроса. К сожалению, это никогда не срабатывало, не сработало и в этот раз. Подобным благостным выражениям его лица Ци Жун не верил с детства, и Се Лянь это знал. По мнению Ци Жуна, царственный брат был лучшим во всём — включая коварство, и пусть последние столетия он был лучшим ещё и в невезении, но, как судил Ци Жун по их встречам и не стеснялся сообщать вслух, отсутствие удачи только обострило чутьё и хитрость Се Ляня. В картине мира Ци Жуна всё было просто: его брат стал ещё более изворотливым сукиным сы... то есть ещё более коварным белым лотосом, конечно, вот и всё. Се Лянь не хотел отвечать на вопрос. Отблески костра плясали по лицу и рукам Ци Жуна. Невольно он засмотрелся и в этот раз себя не остановил. Глаза даны, чтобы видеть. И правда была в том, что обычно Се Лянь предпочитал не смотреть слишком пристально. Он не хотел читать жизнь и посмертие Ци Жуна как открытую книгу, ведь совершенно ясно, что прочитал бы он дурную историю их общего прошлого и такого разного одиночества. Се Лянь знал немало и понимал двоюродного брата лучше, чем кого-либо из живущих. И сейчас решил смотреть. Это было честно. Красивые строгие черты лица, так похожие на его собственные. Близкие, родственные черты. Разве что линии рта столь разительно отличались. Сейчас, когда рот Ци Жуна не кривился в неприятной клыкастой ухмылке, это было особенно очевидно. Узкие губы с содранной сухой корочкой приоткрылись. Та пауза, которую Ци Жун очевидно дал ему для размышлений и ответа, приближалась к завершению. — Жалко тебе, что ли? Я всё равно не сумею воспользоваться этой информацией для себя. А для других — тоже не станет. Это ведь Ци Жун. Да и где найдёшь бывших небожителей, что вот-вот вознесутся снова, но не рвутся на Небеса, а более того, ищут способ их избежать? Нет, наверное, на свете таких дураков, кроме Се Ляня. А если и появятся, сами не пойдут за помощью к Ци Жуну и не догадаются, что там её можно найти. Слава у того, как при жизни, так и в нынешние времена, была дурная и раздутая, Се Лянь не сомневался, а где-то мог и поспособствовать случайно. Только вот когда-то однажды Ци Жун повзрослел, а никто об этом так и не узнал. Да и кто захотел бы? Кто был рядом в его агонии? Кто был потом, кроме подневольных слуг? Кто заглянул бы под маску или заподозрил, что та вообще есть? А что насчёт маски под маской? Ци Жун обладал, возможно, одной из самых обширных информационных сетей этого и соседнего измерений. Разве что на Верхние Небеса ему дороги не было. Некоторую работу они с Ци Жуном проделали совместно, и Се Лянь знал часть изнанки так, как видел в собственном отражении черты его лица. Они были разными, но были похожими. И их обоих недооценивали. Большой просчёт. Слишком злобный? Слишком добрый? Один ничего не забывал. Второй отпускал всё — даже память обратилась дырявым ситом, но прошлое? Самое важное человеческое прошлое тоже отпустить не мог. Это делало его тем, кем он был. В демоническом мире — исследовал Ци Жун — не нашлось упоминаний Безликого Бая, кроме страшилок из прежних времён. В мире людей — исследовал Се Лянь — тоже не нашлось человека, из которого однажды переродился демоном Белое Бедствие. Но всё оставляет свои следы. И следов не было. Как и малейшего повода, почему пало именно государство Сяньлэ. Случайность? Ци Жун ругался, что путь ведёт на Небеса. Се Лянь молчал, что ему страшно. Шли столетия, вопрос остался неразрешён. Но сам поиск, жажда знаний, окрашенная в эмоции, сделали из Ци Жуна опасного человека. Устрашающе информированного демона. Одного из Непревзойдённых демонических князей, которого боялись и презирали совсем за другое — мол, манерами и языком не вышел. Ци Жун капризно кривил губы, подпиливал когти, окрашенные в лазурный, и жаловался: «Они не воспринимают меня всерьёз. Что ещё за шутка с Почти Непревзойдённым?» А глаза блестели довольно. Се Ляню под настроение он мог это показать. Так что, в общем-то, Се Лянь любопытство Ци Жуна понимал. Пройти мимо интересного феномена, мимо редкой информации о не-вознесении, когда она сама идёт прямо в руки? После долгого молчания, продолжительных гляделок и ещё несколько кусков баранины спустя, он решил Ци Жуну ответить, раз уж они тут в очередной раз налаживали свои странные отношения и сидели целых два часа, не подравшись: — Хорошо. Я научился предчувствовать приближение небесной кары. — Ясное дело, мой царственный брат талантлив. И? — Предсказав ход противника, получаешь власть над происходящим. — Ха, допустим. И что же ты делал? Разве можно от них убежать или, не знаю, развеять? Или подсунуть другого несчастного на своё место? Се Лянь пожал плечами. — Я поддавался искушению, как только понимал, что неделя-другая, и меня накроет. Ци Жун жадно подался вперёд и с причмокиванием откусил кусок от сочащейся жиром бараньей ноги. Этого барана Се Лянь сам ему вручил и приказал приготовить. Можно сказать, этим днём изначальное невезение Се Ляня заключалось в том, что с трудом добытую еду поедал его вечно голодный демонический брат, к несчастью оказавшийся в тех же горах. Но везение Се Ляня заключалось в том, что таким образом он был точно уверен, что за мясо пожирает Ци Жун. Никакой человечины, никакого привкуса крови, нормально прожаренное животное мясо. Разве много надо для радости? И всё-таки наблюдать вблизи поблескивающие жиром клыки и когти было неприятно. Се Лянь отклонился назад, лицо его оставалось ровным и безмятежным. — Ты и искушение? Поведай, как это было! Столько столетий избегать вознесения и всех этих небесных придурков, вот где уровень моего брата! Щёки медленно начинали алеть. Се Лянь допустил ошибку, после его короткого ответа интерес в глазах напротив не погас, а только разгорелся. Но всё-таки... — Они не придурки! — Они хуже, да-да, ты с темы не съезжай, мой всепрощающий брат. Что там за соблазны и искушения? Я жажду подробностей, — Ци Жун облизнулся. Се Лянь понимал, что его лицо продолжает заливать краска смущения и негодования, но продолжал молчать. Лишь укоризненно покачал головой — что на его недорогого брата не подействовало, конечно же. Совесть Ци Жун считал лишней вещью ещё при жизни, что уж говорить о нынешних временах. Способ воздерживаться от вознесений он Ци Жуну дал, а личные подробности вовсе не обещал. Однако своими словами и, что хуже, молчанием Се Лянь лишь возбудил воображение Ци Жуна. — Ты спутался со своим поклонником? Хм, нет, не с твоим невезением. Иначе ты был бы уже принцессой Призрачного города и тебя носили на ручках, а небожители наверняка вспомнили бы о тебе и пытались отвоевать обратно твою непорочную честь. М-м, что же тогда... О, фантазии? Ты представлял этого пса в ошейнике на алых простынях? Ха-ха, так подробно представлял, что небесные кары не решались тревожить твоё уединение? — Я... я даже не знаю, как он выглядит! — Се Лянь быстро и цепко перехватил баранью ногу из когтей Ци Жуна. — Не отбирай мою еду! — Не фантазируй обо мне лишнего! Короткая потасовка, и вот её привычный итог: вбить Ци Жуна в землю оказалось совсем не трудно. То ли дело — заткнуть ему рот. Ци Жун слишком быстро отплевался от земли и травы. — Больно надо о тебе думать, недостойный! Но что может удерживать тебя — тебя!!! — от вознесения? Да скажи уже мне! Я что, не чувствую твою ауру? Да ты последнее время совсем на грани, будто одной ногой уже на небесах. Что, если не плотские желания, идущие вразрез твоему пути совершенствования? Сквернословие? Да тебе дурно от каждого разговора со мной и бить словом ты умеешь иначе. Возвышенно бьёшь, ха-ха! Возвышаясь над всеми и всегда, даже когда тебя скинули на самое дно помойной ямы! Ты сверху, ха-ха. Вот на помойке вы с этим псом и сошлись! Ты ему последний кусок мяса отдал, да? И его щенячья благодарность не знает границ? А Ци Жун был близко… — Да не знаю я его! Хватит! Се Лянь проорал это ему на ухо и профилактически вбил мнущееся лицо Ци Жуна ещё раз в образовавшееся от ударов углубление. И мысленно проклял переходы с темы на тему, которые так любил Ци Жун. Теперь не разберёшь, это он в запале соскочил с вопроса о вознесении или таков был замысел: вывести из себя и вновь спросить то, что интересует на самом деле. Подробности несуществующей личной жизни! Вопросы Ци Жуна о неком Хуа Чене неизменно смущали. Не было такого человека, божества и демона в жизни Се Ляня! А если бы был — судя по рассказам об эпатажных приключениях, тот был яркой личностью — уж Се Лянь бы не забыл. С таким интересным созданием даже хотелось познакомиться. Но настораживали слухи, что тот сам его ищет. — Тьфу, кха-кха, ха-ха, да знаешь ты его! Знаешь! Никто не будет вынюхивать по земле и воде незнакомое свергнутое божество столетиями и кидаться, как дикий бешеный пёс, на любого, кто хоть словом или взглядом попытается тебя опорочить! И это демон ранга Непревзойдённый, тьфу! Да он карьеру свою начал с унижений твоих обидчиков! Да он мне всю главную резиденцию разнёс! Ты думаешь, я списков не веду? — А ты ведёшь? Се Лянь отпустил Ци Жуна и мирно уселся рядом с ним на траву. Тот перевернулся на спину и зажевал травинку, прилипшую к разбитой губе. — А то, мой царственный брат. Такого сталкера у тебя ещё не было. — Это ты про себя, — полуутвердительно произнёс Се Лянь, но всё же с намёком на вопрос. — Да нет, это я про него. Спорим, стоит тебе вознестись, и он будет тут как тут, а я наконец узнаю, в чём тут дело. Ты узнаешь. И расскажешь! — Моё невезение... — Твоё невезение в небожительском масштабе труднее будет проглядеть, чем всё то, во что ты влезаешь в мире земном. — Я простой странник. — И просто мимо шёл, а царства рушились и принцы-принцессы, солдаты и поэтессы возносились, ага. Ну или демонами оборачивались. Ты стихийное явление. И если он тебя не найдёт, даже когда ты вознесёшься, то значит он слеп на оба, ха-ха, глаза, а не на один! Се Лянь терпеливо вздохнул. Ужасно хотелось доказать Ци Жуну, что тот был не прав, ведь третье вознесение само по себе не избавит его от блокировки удачи и божественных сил. Везучим всесильным божеством, пока на нём канга, ему не стать. Но спорить с Ци Жуном было мелочно, по-детски и грозило в самом деле оказаться на Верхних Небесах. Что ему там делать вообще? Если он вознесётся как мусорное божество, то какой мусор ему с Небес предстоит вычищать? А люди на земном плане... ну, они и сами справляются, по правде сказать. Новое прозвище среди смертных разнеслось как несмешная шутка, как попытка унизить. Да только что в этом унижающего? Или наоборот божественного? Он ведь на самом деле собирал ветхий мусор и очищал людские дома от ненужных вещей. Может, иногда и души, и сердца людей очищал от грязи благим разговором. Нечисть вот ещё изгонял, но это всё «мусором» называть?.. — Ладно. Ты смотришь и не видишь. Я дал тебе ответ до того, как ты спросил. — О? Се Лянь откусил от бараньей ноги и приподнял брови. — О-о-о! — Ты так привык к своей мясной диете, что забыл о моей. Нарушение запрета помогает всё слабее, но пока ещё действует. — Сучьи потроха! Как я мог забыть, что мой царственный брат не только Бог Войны, но ещё и травоядное! Ты уже ел мясо передо мной в прошлый раз, — и это правда, иногда Се Ляню казалось, Ци Жун хотел его откормить. — Никогда так не ошибался! Но в главном Ци Жун был совершенно прав: небесные кары действительно приходили за Се Лянем всё чаще, а это значило не только возросший уровень совершенствования, но и некий высший замысел, всё более настойчивая потребность в Се Ляне как в божестве. Только Се Лянь никак не мог взять в толк: какая в нём нужда на Небесах? Его путь много веков лежит по миру людей. Его тело в страдании и душа постигает блаженство, всё никак не постигнув окончательно, ведь людские беды бессмертны, как и он сам. Но и счастье на земле водилось: живое, настоящее, Се Лянь видит его ненароком, невзначай, всегда не ему принадлежащее, и всё же этот свет наполняет его силой, радостью и покоем. Так и зачем ему на Небеса? *** Вскоре Се Лянь разобрался, зачем же ему на Небеса. Дело правда оказалось в чёртовой уборке. Он понял это после того, как вознёсся. Впрочем, Ци Жун со своим дьявольским чутьём тоже не ошибся. Очаровательный поклонник в красном сумел его найти. А земной и демонический след Безликого Бая вёл на Небеса, к самому трону Владыки. Игра, сражение, танец, уборка… как ни назови путь, продолжились, и Се Лянь был счастлив, что он больше не одинок. Кроме него и его лазурной искажённой тени, впервые за восемьсот лет у него вновь появились другие союзники и доброжелатели.