Часть 1

      В белом одеянии с золотым плащом, тяжёлым шаркающим шагом, ранним утром двадцать первого дня месяца ахет в крытый гипостильный зал храма великого Амона-Ра ступил верховный эпистат Египта Амен.       Запах ибоги, распространившийся по всему помещению, был ему ненавистен. День не предвещал ничего доброго, так как этот запах преследовал Амена с прошедшей ночи густой тенью. Теперь ему мерещилось, что им пропитаны колонны, парики приглашённых людей, одежда и мечи конвоя. Из закрытых святилищ, где жрецы проводили обряды, к тонким струям благовонных курений примешивался клятый дух ибоги. Боги словно наказывали его за что-то.              Голова раскалывалась на части. Он пробрался по зале, не глядя ни на кого, и сел в предоставленное кресло, не двигая головой, но боль ничуть не отступила, а совсем наоборот — ударила жёстче в самое темя. Не удержавшись от болезненной гримассы, верховный эпистат сказал тихо:       — Приведите осуждённого.       В ту же минуту двое крепких охотников привели и поставили перед столом верховного эпистата пленника. Этот человек был одет в тёмно-синее одеяние, некогда олицетворявшее собой его достаток, чёрные волосы, спутанные от засохшей в них крови, венчал медный ободок, а руки связали за спиной. Левый глаз распух и не видел. Губы были разбиты. Приведённый хищно улыбнулся уголком рта и прищурил уцелевший правый глаз, глядя без опаски на верховного эпистата.       Амен помолчал. Его взор скользнул поверх арестанта вправо. Теперь она, непокорная Неферут, стоявшая в тени колоннады, не жалась трусливо ни к одному из присутствующих. Взгляд малахитовых глаз столкнулся с его. Он поднял осевшие в груди силы эпистата, и он заговорил:       — Тебя привели сюда, чтобы судить за твои злодеяния перед ликом Амона…       Осуждённый хохотнул, не дождавшись окончания его слов. С губ его брызнула кровь, испачкав плитку храма. Амен, брезгливо сморщась, подозвал к себе Тизиана:       — Преступник смеётся надо мной. Напомни ему, как надо разговаривать со мной.       Тизиан ударил в бок осуждённого, и тот медленно опустился на колени. Затем его подняли и ударили повторно.       — Верховному эпистату в лицо не смеяться, смирно стоять, ты понял? Или мне ударить ещё раз? — спросил Тизиан.       Пленник сплюнул на плитку. Его подняли на ноги. Он стоял на освещённом месте, и ободок на его голове мерцал, как золото. Эпистат, смотря на него, думал о глотке холодной воды, хотя и понимал, что боль его не покинет, однако сам арестант не боялся солнечного света.       — Я понял, — послышался хриплый голос пленника. — Не надо меня бить. Вы, эпистат, достаточно истерзали моё тело за прошлый день, но это не принесёт вам желаемого.       В глазах Амена проскользнула тень. Его поразило вежливое обращение.       — Реммао… — спокойно проговорил Амен. — Ты обвиняешься в занятии чёрной магией и обучении ей других египтян во вред честным людям Верхнего и Нижнего царств, объединённых под эгидой блистательного сына Амона Менеса Второго. Твоё колдовство привело к бедствиям, не сравнимым ни с чем. Люди помирают от хвори повсюду. Признаёшь ли ты перед ликом Амона свою вину?       — Нет, эпистат… — Реммао помотал головой. — Я признаю лишь то, что занимался чёрной магией и обучал ей других людей. В этом моё ремесло. Каждый зарабатывает на жизнь своим ремеслом. Строитель возводит дома, я общаюсь с мёртвыми и проникаю в чужие сны, ты — отнимаешь жизни.       По вискам точно ударили. Столько пыток, столько терзаний не заставили Реммао покаяться, признать вину и умолять о пощаде. Его карий глаз, озарённый солнцем, точно Амон коснулся его, смотрел твёрдо, упрямо, и гордость читалась в выражении его изувеченного лица.       — Так ты считаешь, что занятие чёрной магией не приносит никому вреда? — спросил Амен.       — Моё занятие ещё никому не принесло вреда, — невинно промолвил Реммао.       Тизиан вышел из тени, чтобы помочь эпистату добиться нужного, но Амен указал ему стоять на месте. Не сейчас.       — Как же девушка по имени Дия? Разве ей это не принесло вреда?       — Ей принёс вред её длинный язык и увлечение настойкой ибоги.       Ибога… от её упоминания Амена замутило. Он слышал её запах и в пыточной, когда выдирал зубы Реммао.       — Как же твой брат, Реймсс?       При упоминании брата Реммао побледнел. Когда в соседней камере пытали его брата, ломая по одной косточке, он кричал так, что голос совсем охрип.       — Не я отнял их жизни, — процедил Реммао, и бровь над правым глазом сдвинулась к переносице. — Не я пытал их в душных камерах. Не я казнил. И пока на моих руках и одеждах только моя кровь. А ваши одежды, эпистат, каждый раз новые, потому что старые не отстирать от чужой крови.       Конвоиры вытаращили глаза на арестанта. Иному не полагалось после таких слов жить дальше. Амен, мучимый головной болью, подумал о том, что проще было бы сейчас разделаться с Реммао, приказать выпотрошить труп.       — Выставляешь себя мучеником, — одной щекой улыбнулся эпистат. — А все люди из поселения, где ты жил под кровом, пил и ел за счёт фараона, помнят, как ты набросился на писаря Эвтиду и едва не заколол её ножом.       — Простите, эпистат, но вы обвиняли меня в том, что я наслал хворь, а не в том, что я повздорил с этой непокорной Неферут.       Среди людей тихо зашептались. Амен стиснул зубы. «О великие боги, я сказал ему ненужное на суде… мой ум не служит мне больше…» Ему померещилось, что руки Реммао развязаны, а в ладонях он держит сосуд, полный яда.       — Боги видят всё, эпистат, — Реммао и говорил так, словно запястья его не резала плотная верёвка, а язык не покрывало множество язв.       — Что ты можешь знать о богах, черномаг? — презрительно выдохнул Амен. — И о том, что они видят.       И левый глаз Реммао точно открылся, но был угольно-чёрным, в то время очи Амена помутнели. Но он всё ещё ясно видел Эвтиду, видел её силуэт и такие же белые одежды, как и у него, видел её распущенные волосы и желал коснуться их, чтобы ощутить мягкость. Он хотел положить голову на её колени, хотел, чтобы она прикоснулась к его вискам, зашептала ласковые слова…       — Они видят то, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты не можешь здраво о чём-то размышлять. Ты не только не в силах говорить со мной, но и смотреть. И сейчас я твой палач, Амен, а не ты мой. Все твои помыслы сводятся к Эвтиде, единственной, по-видимому, ставшей тебе родной из всех людей.       — Ты ещё и врач… — хрипло ответил Амен.       — Нет, эпистат, я не врач.       — Откуда тебе известно про Эву?       — Ты сделал движение рукой по воздуху, словно гладил её волосы. Ты упомянул моё нападение на неё, словно важна лишь её жизнь, а не хворь, убивающая Египет.       Шёпот пронёсся более громкий, чем раньше. Эвтида ступила на шаг ближе. Солнечный луч подкрался к её сандалиям и осветил серебряные украшения на ногах. Она всё ещё оставалась очень далеко.       — Я знаю это так же, как и то, что богам не угодно уничтожение шезму.       От этих слов народ охнул.       — Говоря это, ты ставишь под сомнение законы фараона, который является земным наместником Амона, — голос Амена стал ниже и глуше. — Это непростительно.       Он кивнул Тизиану. Охотник быстро оказался рядом. Он вытащил плеть.       — Скольких шезму ты уже убил? Несколько десятков, как гласят слухи, — продолжил говорить Реммао. — Помогло ли это остановить хворь?! Она только окрепла. Фараон, кормящийся с рук македонских военачальников, забыл нашу истинную веру, не чтит наших богов, как раньше чтили. И вот их ответ.       — Замолкни! — Амен ещё раз кивнул Тизиану.       Послышался свист воздуха, рассекаемого плетью. Удар пришёлся на спину Реммао, и тот не устоял на ногах. Его подняли ещё раз и тут же ударили снова. Амен переглянулся с Эвтидой. Не заметив и тени сомнения на её лице, он кивнул ещё раз, и тогда слёзы брызнули из глаз Реммао, когда третий удар полоснул его плечо. Теперь ему будет сложнее говорить.       — Мучения наши сейчас кончатся, — прохрипел Реммао, корчась на полу.       Амен встал. В крытом зале будто бы исчезло всё солнце, когда он отодвинул стул и подобрался к Реммао. Его рука сомкнулась на рукояти кописа. Сегодня лезвие его начистили до блеска. Эпистат занёс оружие над пленником, чей глаз смотрел точно в его с неподдельным ужасом, и это чувство питало силы. Амен ощутил, что голову покидает боль.       — Амен, берегись! — послышался крик Эвтиды.       Она бросилась к нему, как юркая ласточка, и в ту же секунду упала в его руки. Эпистат выронил копис. Его ладони по некоему наитию прижали к нему Эвтиду. Её тело обмякло, словно она жаждала близости, но в глазах мерцали слёзы, а губы что-то бессвязно забормотали. Если бы не его руки, Эва бы упала вслед за Реммао.       Голова его теперь была светла и легка. Он не видел ничего, кроме неё в своих руках. И не слышал ничего, кроме её дыхания и жуткого смеха Реммао. Эвтида водила правой рукой по воздуху, касаясь изредка его щеки, и жадно вбирала воздух. Его ладони крепко держали её спину. А пальцы дрожали. Он боялся нащупать между лопатками стрелу, пущенную незваным гостем. Стрелу, предназначенную верховному эпистату.       — Лекаря! — закричал Амен.       Он присел вместе с Эвой на пол.       — Спасайся, эпистат, ты ещё можешь уйти… — гоготал Реммао. — Ещё много шезму остались в живых!       В храме начался хаос. Неизвестные в капюшонах ворвались, окружив со всех сторон конвой и простых людей. Охотники вступили в схватку. Лекаря, которого звал эпистат, убили в числе первых. Ливий упал, пронзённый несколькими стрелами, его взгляд застыл на Амене. Они убили и Агнию, и Тизиана, и других охотников.       — Уходите отсюда, пока можете, — главарь обратился к оставшимся людям, что были жителями Фив, и те ринулись прочь.       На нём была чёрная маска, скрывающая лицо. В его руках находился резной нубийский лук. Наконечник стрелы уставился точно в Амена.       Верховный эпистат поцеловал в лоб Эвтиду и закрыл её глаза. Ознобом обдало кожу. С ней он потерял всё, потерял самого себя. От того он посмотрел на стрелу без страха.       — Этого продадим в рабство, — главарь ткнул стрелой ему в лоб.       Нет. Это уже было не им решать. Амен встал с колен и бросился на него с кописом. Первый же удар сломал лук. Ногой эпистат толкнул незнакомца от себя. Тот повалился на плитку, но увернулся. В следующую секунду кто-то сзади вонзил в шею Амена лезвие, пронзив её насквозь. Всё потемнело.       — Вот ответ твоей мнимой справедливости, — донеслись до угасающего слуха слова Реммао.       — Ты зачем это сделал, ублюдок?!       — Мы так не договаривались, Рем!       Поселение в Фивах, где жили охотники и другие люди, сожгли дотла те, кто поддерживал шезму, пока половина жителей находилась на казни. Закончив, они стали ждать другую часть отряда. Главарь прибыл с головой верховного эпистата. Каждый из них нацарапал на лбу и щеках Амена послание фараону, гласящее их протест против его власти.