Часть 1

Демоны никогда не спят. Причина до смешного проста: им это ни к чему. Они не то чтобы мертвы, но уже определённо не живы, а потому не могут забыться сном. Всё, что у них есть, это видения из прошлого и грёзы. Проблема Джину в том, что видения из его прошлого слишком кошмарны, тогда как грёзы неправдоподобно прекрасны. Ему не нужно закрывать глаза, чтобы услышать рвущий душу (которая, как назло, до сих пор сохранилась в сухом остатке) отчаянный плач младшей сестры и увидеть выражение смиренной покорности на лице ничего не понимающей, но неизменно принимающей сына матери. Она опускает глаза, прижимая дочь к груди ещё не до конца обессилевшими от голода руками, а Джину вместо того, чтобы пасть перед ней на колени, вымаливая прощение и клянясь всё исправить, уходит. Он глядит в будущее с надеждой, ведь там его должна ждать лучшая жизнь, однако ничто не вечно под луной, человеческая жизнь настолько быстротечна, что, кажется, лучше бы её и не было, и вот он уже по ту сторону границы, в мире теней, обречённых на вечные скитания во мраке. Чарующий голос, которым он снискал себе славу среди людей, да поражающие своей яркостью неизбывные воспоминания — источник его каждодневных терзаний, его бесконечно долгое наказание. Проходит не одно столетие, как вдруг — вжик! — прямо у него перед носом бьёт фиолетовая молния, расплывающаяся так хорошо знакомыми, опостылевшими за всё это время, омерзительными узорами демонической метки на румяной коже вполне себе живой девчонки. Наполовину охотница, наполовину демон? Джину впечатлён, заинтригован, потрясён. Он хочет знать больше; в нём, в конце концов, просыпается неподдельное любопытство, и он принимается искать с ней встречи — снова и снова. Джину терпеливо подбирает к Руми ключик, и чем дольше она противится этому, чем сильнее распаляется, тем интереснее, увлекательнее, привлекательнее становится для него вся эта ситуация. Прикрываясь заданием, возложенным на его плечи королём демонов Гви-Ма, он твердит себе, что должен выяснить, какова её главная слабость, куда бить, чтобы сделать больнее, где та незаживающая рана, на которую нужно надавить, чтобы сломать изнутри. Однако Джину допускает одну непростительную, досадную оплошность, забывая, что люди показывают свою уязвимость лишь тем, кто готов показать собственную в ответ. Он открывается — неосознанно: дают о себе знать остатки души. Омертвевшее (но, как видно, всё же не умершее) сердце начинает мало-помалу исцеляться. Глупое, по-человечески слепое и глупое. Поэтому так приятно тяжелеет в груди; поэтому душа томится и ноет в неге; поэтому он бездумно бросается вперёд, подставляя себя под огонь, закрывая Руми от бьющего прямо по ней адского пламени, жертвуя собой. Жадно ловя последние мгновения ускользающей жизни, которая вдруг обрела неизмеримую ценность, он млеет при виде слёз в девичьих глазах напротив. Он хрипло благодарит Руми за возвращённую надежду, чувствуя, что угасает, не сгорает дотла — растворяется в огне, превращаясь не в пепел — в ничто, словно его никогда и не было — ни на том, ни на этом свете. Смешно вспоминать, как он мечтал об этом ещё несколько дней тому назад. Оказывается, иметь душу не всегда болезненно, а чувства необязательно приносят страдания. Жаль, что Джину не осознавал этого раньше, но хорошо, что понял это хотя бы сейчас.