1

Игла мягко ложится на виниловый диск пластинки. Короткий щелчок. Приятное слуху шуршание. Сидел неподвижно. Его спокойный, тихий нрав всегда представлялся ей как нечто, скрывающее в себе нескончаемую агонию: сердце то замирало, то билось подобно крыльям рвавшейся на свободу сойки. Темнеет дорога приморского сада, Желты до утра фонари. Она знала его ровно столько, сколько необходимо для ряда сомнений в собственном познании другого человека. Но был ли он человеком? Хотелось верить. Хотелось доверять. Знала, что невозможно. Я очень спокойный, но только не надо Со мной о любви говорить. Она встретила Федора в одиноком переулочном бистро. Посетителей там почти не бывало. Все более привычным становилось проводить вечера здесь, пока мгла ночи еще не поредела. Достоевский питал к вечерней поре особые чувства. Уже не день - ведь солнце давно потерялось за линией горизонта, но еще и не ночь - темная дымка не успела окутать город. Этакий момент перехода от смерти к рождению: день покидают последние силы, а ночь вступает во владения. Федору казалось, что все его существование походило на этот момент перехода. Вот и в этот раз мерно и даже с излишней скромностью шипела пластинка Вертинского. Казалось, он приходил лишь для того, чтобы в сотый, а может и тысячный раз прослушать черный, с особым лоском поблескивающий диск. Это стало их традицией. Прежде работа в ночную смену представляла ожесточенное испытание, соревнование нервной системы с выгодным рабочим графиком. Именно в одно из таких испытаний, разгребая богом забытую из еще десятка таких же богом забытых картонных коробок, оставленных от прошлого хозяина, в руки сам напросился квадратный конверт. Вертинский. Пластинка видалая. Россия. Откуда только взялась на другом конце света?.. Федор оказался на пороге, стоило первой дорожке поддаться бегу иглы. Темный волос обрамлял особенно бледное в контрастности желтевших ламп лицо, походившее на фарфоровый лик больше, чем на любое проявление истинно-человеческого. Она мысленно сравнила увиденное с богоявлением. — Надо же. Как чудесно. Я верный и нежный. Мы будем друзьями... Гулять, целоваться, стареть... — Мы закрыты. Прошу простить. И легкие месяцы будут над нами, Как снежные звезды, лететь. — Не решили же Вы, что услышав столь бесподобное звучание, я позволил бы себе пройти стороной? Какая-то особая сила не дала голосу вырваться, а грудную клетку сдавило так, словно чей-то тяжелый ботинок с особым нравоучением прошелся вдоль и поперек. Ему всегда был мил лишь один столик — ближе к патефону. Должно быть, он приходил лишь послушать. Растворялся в симфонии неспешности звука и уходил, вволю наигравшись, просеяв, провеяв и проведя свое время сквозь решето. Они не заговаривали. Лишь наблюдали. Она с опаской. Он — изучая, будто выискивая нечто определенное, давно открытое для себя с легкостью, с которой вскрывают детскую шкатулку с крутящейся вокруг изящной оси балериной. Темнеет дорога уснувшего сада, Еще далеко до зари. Федор коротал почти каждый из своих вечеров во все том же крохотном бистро. Потрескивала все та же пластинка, казалось бы, неспособная завладеть вниманием кого бы то ни было в Стране восходящего солнца. Вечера, оказывающиеся без его «коротаний» походили на смертельное одиночество, слишком длительное, налитое усталостью. Говорили мало, однако этого хватало, чтобы чувствовать. Ощущать крылья сойки, рвущейся прочь при каждом отзвуке его скучающего голоса. Интереснейшим образом они вдвоем походили на загнанных в разные углы тесной комнаты зверей, одному из которых суждено напасть, в то время как у другого и шанса не останется выбраться из комнаты живым. Его аметистовый взгляд, темный, словно бархатный, отвечал безмерным успокоением, которого так не хватало ее робким движениям ресниц. Изучали друг друга. Ему нравилось наблюдать, с какой силой сжимаются тонкие пальцы, стараясь переключить внимание с его голоса на что угодно, что, окажется под рукой. Ему нравилось наблюдать, как с некоторой медлительностью она направлялась к патефону, чтобы перевернуть пластинку обратной стороной по его просьбе. Просить дважды не приходилось. В этот момент они были ближе всего. Не более метра. Ему нравилась та стеснительность, с какой ей приходилось изредка ловить его взгляд, не имея ни малейшего представления, сколько крови износили его руки. Ему нравилось. — Горе подобно океану, приходящему неспокойными волнами, то отливая, то приливая. Иногда вода спокойная, а иногда захлестывает с головой. Все, что можно сделать - научиться плавать. Пока она безуспешно предпринимала попытки восприятия его отрывочных суждений, Достоевский знал ее наизусть. Знал все о ее горе, протянувшемся с юношеских времен, омраченных потерей того, что было дорого. Бистро - единственное, что осталось в болезненно исхудавших руках после столкновения Вооруженного Агентства с Портовой Мафией. Семьи больше не было. Что хотел сказать «океаном»? Зачем тянулся предложить научить плавать? Научиться плавать в этом океане вместе. Чувствовал, что новая вечерняя пора становилась короче другой. Возвращаться хотелось все больше. Никогда не уходить. Чувствовал необходимость собственного присутствия. Знал, что оставаться нельзя. Зверь в углу мог загрызть. Всегда загрызал. — Возвращайтесь завтра. Будет Вертинский. Я очень спокойный, но только не надо Со мной о любви говорить Не вернулся. Завтра не наступило. Еще долго рассматривал ее отражение в поблекшей витрине, растворяясь в толпах день за днем. День за днем играла, окутывая тоской, пластинка. Слушателей более не было. Ей все еще помнился тусклый блеск утомленных глаз. Он все еще мыслил, почему забившийся в угол зверь так и не напал.