Воспоминания

      Это было давно. Одиннадцать с половиной месяцев назад. Фантавизор (фантазия + визор) показывал «Гардемаринов». Чувствовалась в этом фильме старая сказка, и такая зашоренность телекино возбудила тогда во мне стыд.       Бабушка, сутулая, уставшая, старая и страшная, уже была другим человеком. Голубой цвет стен её частного-несчастного дома вливался ей в кожу, постепенно отвоёвывая место под сердцем. Она вынашивала смерть сорок пять лет из её семидесяти одного года и скоро должна была разродиться.       Какой она была в гробу? Похожая на себя при жизни. Только лицо гладкое, белое, безмятежное. И выпуклая родинка на щеке, запечатлённая мной на её чёрно-белом портрете и в детской памяти. Зачем существовала эта родинка в моей голове после бабушкиной кончины, неясно.              Голубой дом опустел и быстро впустил в себя холод и мелкую живность. Одинокий носок, прочно связанный, скучал в кресле (ему не было пары). Квадратные кофты, юбки, штаны, тряпьё срослись с вешалками и теперь муровались в шкафу-шифоньере. Занавески, – белые, фильтрующие солнце в моей памяти – сейчас воняли сыростью и холодом. Полы деревянно скрипели под стопами, и это был стон – не бодрое ворчание дома, как раньше. Цветной ковер во всю стену скучал, его узоры молчали и делали вид, что не с ними всё детство я вёл разговоры пальцами.       Куда пропали вкусы, цвета, запахи, безмолвные голоса бабушкиных вещей? Всё почти за год выветрилось. Мне стало казаться, что я – теперь тоже тень прошлого. Я подошел к портрету, уткнулся взглядом в улыбчивые глаза-морщинки.       «Мы ведь с тобой поссорились за неделю до смерти. Помнишь? Прости, что тебе было больно».       В душе нет тоски. Лишь пустота и холод. Но и это – я знаю – временно, пока в груди бьётся сердце.