1.

Когда мы только встретились, видит Господь, мне едва стукнуло сорок. Сколько было ей, разве мне упомнить, сколько было ей, воздушной, на пелерине из восковых облаков сидящей и вершащей мой фатум? Разве мне упомнить ее имя, имя той, которая отпечаталась на обратной стороне моего века да так, что я вижу ее, стоит только прикрыть глаза? Иисусе, я даже не помню, как мы познакомились — да и важно ли это, если ее смех, отче, ее смех похоронный марш моих ушей, сыгранный Исрафаилом, вестником Последнего суда? Увидев ее впервые, я ослеп, не осознав перед собой ничего, кроме пятна бесконечного света и поняв для себя, что отныне я ничто, кроме луны, призванной вовеки вечные быть призрачной тенью солнца, отражающей его лучи. Она улыбнулась, давая мне лицемерную возможность насладиться белее январского снега, впивающимисямне куда-то в солнечное сплетение, зубами. В последствии это полное интимности откровение стало первопричиной тех томных полубредов, открывавшихся мне все то время, что мы с ней были на расстоянии в страшные тысячи километров. — Меня зовут Руфь, — сказала моя погибель и я в секунду забыл обо всем, что было когда-то важным и нужным. «Руфь» повторил я, пытаясь почувствовать вкусовыми рецепторами металлический аромат ее имени, «Руфь-чужестранка…» Для того, чтобы навсегда потерять свое судорожное я, мне было достаточно одного мимолетного взгляда, но пытка моя видимо должна была растянуться на сизифову вечность — кудесница моя оказалась на удивление болтливой, как это, должно быть, свойственно барышням ее возраста. — Вы надолго у нас? — спросила она, позволив мне обратить внимание на апрельские переливы вешнего его голоса. С ответом я не спешил, обдумывая, что же ей сказать — да и надо ли говорить что-то, когда передо мной, выжидающе приподняв соболиные брови, стоит мечта израненного сознания всех писателей (и прочая пошляков) двадцать первого века? — Как пойдет, но надеюсь, — здесь, как водится, следует театральная пауза, глубокая настолько, насколько позволяет ситуация, — я задержусь. И в который раз померкло все несбыточное, несущественное, неважное, оставив меня на одной планете с моей новообретенной но всегда желанной моавитянкой, на планете, где кроме меня и нее нет ничего, только пожалуй море, лазурью своей так гармонично оттеняющее серость ее глаз. Первое свидание с обещанной мне задолго до рождения любовью, мне устроил ее отец, еще со школьной скамьи приходящийся мне ближайшим другом, а в последствии — верным товарищем во всех моих научных изысканиях различного толка. Вдвоем мы планировали провести наши, так чудовищно счастливо совпавшие отпуска, предаваясь воспоминаниям о бессовестно утраченной молодости и распитием разного рода спиртных напитков, так любимых холостяками или вынужденными вдовцами бальзаковского возраста. Заручившись приглашением в его, перешедший много лет назад в наследство от умершего бездетным двоюродного деда, особняк в Восточной Ривьере, я без промедления поспешал к любимому моему другу, бесконечно уважаемому герру Аарону. Прозвище «герр» он получил еще в школьные времена, имея неосторожность взболтнуть о своих немецких корнях — впоследствии именно по вине отца я взял моду называть Руфь (о, Руфь!) юной фрау, что ее, отчего-то бесконечно смешило, вызывая в сердце моем катастрофическую волну непривычной нежности. Дом, в котором мне суждено было ежедневно разлагаться на атомы, теряя голову лишь от стука юного девичьего сердца, находился у самого берега — стоило только открыть окно, можно было услышать терпкий солоноватый запах, свойственный разве что Лигурийскому морю. И как минимум ради этого стоило из Лондона лететь сначала в Геную а потом на корабле, времен Муссолини плыть в эту забытую богом глушь, где, однако, мне на мою же беду, довелось оставить сердце и печень, те, в которые вонзила свои зубы моя персональная смерть… Она не была красивой, увольте, встретив ее на улице вы бы, пожалуй, не обрадовали бы Руфь (мою, о боги! мою Руфь) и толикой своего драгоценного внимания. Вины вашей в этом нет: чтобы обратить внимание на подобную барочную, Deus vult, красоту, надо быть, пожалуй самим Караваджо — недаром барышня моя порой напоминала мне его Марию Магдалину, ну или большим его ценителем, которым по скромной случайности и довелось оказаться вашему покорному слуге. Я и по сей день люблю пересматривать фотографии с того лета — те из них, на которых есть моя риверская любовь я счел нужным распечатать развесить как раз над тем самым столом, где сейчас и пишу эти строки, так, чтобы ощущать незримое ее присутствие даже в моменты сложения ей же посвященных димифрамбов. Высокая, слегка нескладная, но на удивление грациозная, я любовался ее движениями словно загипнотизированный, стоило ей только показаться в поле моего зрения. А сколько раз я был осчастливлен и посрамлен, будто тринадцатилетний подросток, когда бывало вдыхал мускусный аромат, исходящий от черных ее кудрей или от смуглой, оливковой кожи? (Заметка: наследственность это или результат ежегодного пребывания на морском берегу?) Не было, нет и не будет в мире способной нравом и красотой сравнится с несравнимой моей Руфью (Господь милосерд!), да и не думал я такую искать, осознав для себя, насколько мелочно выглядели бы поиски замены той, от одного только имени которой в жилах застывает кровь. — Я очень рада, что вы с нами надолго, — улыбнулась моя эвтаназия и я в который раз позабыл, отчего еще не взял ее в жены.