Часть 1

      Сладковатый незнакомый запах заставил меня вынырнуть из тягучей пучины сновидений. И хоть манящий аромат дурманил непривыкший разум, веки всё не хотели размыкаться. Усталость редко покидала тело и стала совершенно привычным ощущением, на которое было грех жаловаться. Нежные объятия одеяла никак не отпускали, продолжая соблазнять меня на дополнительные пару минут сна. Поморщив нос, я попыталась прогнать назойливую сладость. Прислушавшись и уловив тихое поскрипывание старых половиц и шарканье босых ног в отдалённом углу комнаты, сомнений уже не оставалось — кто-то ищет себе лишних проблем. Но мне нет до них дела. В комнате гулко отдавалось тиканье настенных часов. Я вслушивалась в него, как в колыбель матери. Оно нежно успокаивало. Эти часы никогда не отставали и не спешили. Их монотонный счёт казался мне песней. Пожалуй, это был единственный мой любимый предмет в столь угрюмом месте. Когда я засыпаю, то всегда представляю, как маленькие человечки упорно стучат молоточками в этих часах и, не покладая рук, работают, без единой надежды на перерыв. Ведь малейшая слабинка приведёт к катастрофе во всём механизме. Воображение подсознательно считало секунды и минуты, вырисовывая всё более красочное представления шестерёнок и их крошечных жителей, неспокойные мысли постепенно уходили на задний план, вновь открывая передо мной сонную нирвану. Опять воцарилось спокойствие, дополняемое лишь усиливающимся запахом сахара. Всё это заставляло меня оказываться в тёплой неизвестности, что казалась несказанно родной. Она манила и не отпускала из раза в раз, будто умоляя меня остаться, забыть о том мире, где правят только боль и ярость. Место, где небо сияло теплом и пестрило яркими красками, где деревья вырастали выше пушистых облаков, создавая приятную прохладную тень для уставших путников, где трава имела сочный зелёный цвет и отражала золотистой охрой свет от солнца. Я оказывалась всегда рядом с густо цветущей поляной. Ушей касался тонкий звук поющей флейты, под который хотелось танцевать без остановки, пока ноги сами не свалятся от приятной боли. Мне было радостно и легко. Не хотелось вспоминать о прошедших и грядущих ненастьях. Лишь отдаться этому порыву вольности. Поблизости шумел ручей, разбавляя, и без того, обширный букет звуков.       Но в такой сказке всегда есть но. В голове раздался щелчок. Это невидимый переключатель вернул меня в реальность. В тот же момент всё приобрело привычный сероватый оттенок, доказывая, что всё вокруг жалкая мечта и иллюзия, придуманная моим мозгом. Воспоминание, которое не свершилось или будущее, не имеющее право стать реальным. Пейзаж вокруг лишь подделка: деревья - картон, небо нарисовано, а музыка ощущается так, будто я в большом и плотном мыльном пузыре. Если не обращать на это внимание, то может показаться, что нет места прекраснее, но так не бывает. Везде есть подвох, кругом нужно поджидать засаду, а если ты слишком впечатлительный и любишь мечтать, то мне очень жаль тебя, ведь не успеешь оглянуться, как из заманчивой тени выпрыгнет незнакомец и подставит тебе нож под горло. Раздражение накатило холодной волной. Эмоции спали на нет. Осталось только бесстрастие ко всему и вся. Боль и отчаянье — вот главные спутники настоящего мира. Сказочное видение начало темнеть. Флейта утихла. Небо стало чёрным, как грозовая туча и теперь уже сурово нависало надо мной, призывая ветер такой силы, что даже исполинское дерево прогибалось под бешеными порывами. Цветы сорвало и унесло в пучину неизвестности. Земля превратилась в тягучую противную грязь, в которой вязли ноги. А мне было плевать… на всё: на то, что ветки хлестали по лицу, а пыль забивала глаза, что по ногам били маленькие камушки, оставляя синяки, что сама я еле стояла. Пускай я утону в этой трясине, как жалкий мусор. Плевать… Это сон. Отвратительно яркий сон, от которого бы начало тошнить каждого. Мне не будет дела, даже если всё полыхнёт адским пламенем. Мы, низшие люди, не имеем свободы, я лишь раб своих мечтаний.       От собственных мыслей, в жилах закипала ярость и ненависть. Преодолевая сопротивление ветра, я зашагала. Ноги были по колено в липкой грязи. Река тёмными волнами бушевала и пыталась выбраться за пределы своих берегов. Она манила бесконечным умиротворением своей пучины. Не задумываясь, я сделала широкий шаг в бездонную реку.       А потом, наступила тьма. —Ах ты мелкая тварь! — меня с силой вырвали из сна. Женская рука с яростью держала меня за волосы. Голова и без того ужасно болела, напоминая об пережитом сне. — Ну ты у меня сейчас получишь! Инстинктивно распахнув глаза, я увидела такую сцену: передо мной стояла мадам Тереза, а вокруг моей койки столпились десятки детей. Кто-то из ребят весело хохотал, старательно прикрывая рот, чтоб не навлечь на себя ярость смотрительницы, кто-то закрывал глаза, малыши ладошками затыкали уши, некоторые не скрывали веселья и даже тыкали пальцем, тихонько перешёптываясь, ребята постарше, сложив руки на груди, неодобрительно косились в мою сторону, а иногда даже закатывали глаза. Я абсолютно ничего не понимала и только, с опаской, озиралась по сторонам. Адреналин наполнил всё тело, мешая выстраивать логические цепочки событий. Всё путалось между собой. Кончики ушей полыхнули от стыда за… Но за что я сама не знала. Тереза гневно уставилась на ничего непонимающую меня. В её чёрных бездонных зрачках, сливающихся с очень тёмной радужкой, метали красные молнии. Она была похожа на разгневанного пса, не получившего свой заслуженный кусок еды. И без того узкий разрез её глаз, стал ещё уже, будто две щели, обрамляемые редкими ресницами. Тонкие брови были нахмурены настолько, что образовали толстые складки на лбу и уродливую ямочку над носом. Её лицо было так близко, что я могла рассмотреть каждую морщинку. Костлявую ладонь она занесла над моей головой. Это был излюбленный способ смотрительницы доказывать своё превосходство. Сейчас все прекрасно понимали – главная здесь только она. Попытка перечить её воле будет определенна, как неподчинение, а таких неудачников ждёт несправедливое наказание на глазах у товарищей. — Что ж… Я дам тебе выбор. Либо ты честно признаёшься, что это натворила ты, а после идёшь и говоришь месье Фимосу какая ты жалкая тварь, либо будешь заперта в чулане без еды и воды на трое суток! —Я ничего не делала! — выдавила я из себя, как только смогла. Рука с моими волосами потянула резко вверх. И не успела я понять, как почувствовала боль от вырванных пучков волос, но женщина не собиралась отпускать меня. Я взвизгнула, а слёзы потекли сами по себе. На серую подушку и смятую желтоватую простынь приземлилась парочка огненно-рыжих длинных волосинок. Инстинктивно я потянулась за рукой смотрительницы и крепко вцепилась в неё, как бы моля отпустить меня, при этом невольно издавая звуки, похожие на писк новорождённого щенка. — Я не понимаю, в чём вы меня обвиняете! — выкрикнула я, попутно стараясь вырваться из стальной хватки мадам Терезы. Да, внутри всё кричало, что я нахожусь в очень слабом положении и мне следует подчиниться, чтоб не насеять на себя ещё большей беды, но несправедливость, острым градом, сметала все душевные сомнения, а гордость и упрямство разжигали ярость. Женщина с издёвкой наклонила голову. Она без слов задала мне вопрос: «А ты уверена в том, что делаешь?!» Толпа за ней всколыхнулась. Под таким давлением понадобилась всего секунда, чтоб я усомнилась в своих силах. Мои мышцы окаменели, страх растёкся по венам, и я забыла, как дышать. Поддавшись, я всё же обмякла. Все притихли, кажется, почувствовав тоже самое. И даже весельчаки с нескрываемым любопытством теперь только наблюдали, прожигая меня, словно змеи. Им нравилось данное представление и они, не скрывая, наслаждались им. Ближе всего ко мне стоял светловолосый невысокий парень с прилизанными густыми волосами. Его лицо ничего не выражало, а в тёмных зелёных омутах его глазниц нельзя было прочитать ни одной эмоции. Я умоляюще осмотрела толпу, чтоб найти хоть каплю сочувствия, но нет… Как-будто тёмный лес бездушных сосен, среди которых прячутся кривые и страшные коряги, живущие за счёт других. Несправедливость — это то, чем пропитан этот самый лес, его воздух и то, что питает молодые побеги. Своеобразная школа жизни. На душе стало больно, в горле стоял комок из всего того, что хотелось бы выкрикнуть всем лицемерам, столпившимся тут. Опустив голову, я крепко сжала зубы прикрыла глаза. Нет, я не могу их винить, ведь кто я такая, когда сама являюсь такой же бездушной сосной. Меня трясло крупной дрожью, а сердце колотилось так громко, что казалось, скоро сломает рёбра и выпрыгнет, уносясь прочь. Через бесконечные мгновения полного безмолвия, Тереза, хмыкнув что-то под нос, отпустила мои волосы, и я глубоко вздохнула, раз за разом проводя дрожащими пальцами по вискам. —Дети! — строго и громко прокатился по комнате голос смотрительницы, отдаваясь гулким эхом. Толпа ежесекундно обернулась в её сторону — Кто из вас знает, кто украл сладости у месье Фимоса? Тишина. Никто не смел открывать свой рот. Слышно было, как мыши грызут штукатурку где-то в трещинах стен. Безусловно, каждый отыгрывал свою роль идеально. Все, как на подбор, строили из себя невинных. Но на самом деле, они так же боялись открыть свой рот, чтоб ни в коем случае не оказаться на моём месте.       Только совсем маленькие малыши, как совята, непонимающе крутили головками, переводя свой любопытный взгляд с Терезы на других детей. Их наивные сердца ещё не успели понять, что такое несправедливость, от того они и не сгнили, но время - оно быстротечно и способно сломать каждого.       — Я повторю вопрос! — все вздрогнули, в том числе и я — Кто. Взял. Сладости. Потеряв надежду на спасение и смирившись, я по привычке обратила слух на тиканье часов. У меня нет иного выхода. Бесполезно бежать, ведь за стенами приюта таится мир, где нам, детям без опыта и малейшего представления о реальности, никогда не выжить. Там, мы ещё больше ненужный мусор. Максимум, как нам может повезти, это только если нас заметят случайные рейды и подберут, в качестве смертников. А тем временем воображение рисовало стрелки, неумолимо бегающие по кругу и высчитывающие минуты, бесконечно долгие и длинные. Не знаю сколько прошло, но Тереза снова повернулась ко мне. Вытерев слёзы и проглотив в себе желание зажаться куда-нибудь в тёмный укромный уголок, я подняла на неё глаза. Уголки губ смотрительницы были слегка направленны вверх. Это означало, что процесс явно доставлял ей удовольствие. Ей всегда нравилось издеваться над слабыми, как кошка играет с еле живой мышью, так и она выбирает себе жертв и медленно-медленно душит, завязывая петлю за петлёй на шее своей добычи. — Все улики против тебя! — толпа согласно закивала — На твоей подушке были крошки и сахар. — Меня подставили! Это не я! — почти захлёбываясь, выкрикнула я. — С меня довольно! Тереза взяла меня за плечо и грубо потащила за пределы спальни. Дети затаив дыхание, расступились, освобождая дорогу. Вот и всё. Во мне не было ничего. Только пустота. Слёзы скатывались по щекам и не огранёнными алмазами падали на гнилые половицы, где сразу разбивались на миллионы осколков, оставляя за собой небольшой влажный след. Я не сопротивлялась, да и не было в этом смысла. Плечо сжали с такой силой, что ногти смотрительницы больно впивались в детскую кожу. Я шла, как могла. Босиком и в одной, порванной на подоле, сорочке. Но мадам шагала очень длинными, почти двухметровыми шагами. Мои короткие ножки за ней не поспевали, а от того я постоянно спотыкалась. Дети провожали меня своими любопытными взглядами. Они знали, что меня ждёт и скорее всего молились своей удаче, ведь в этот раз выбор пал не на них. Светлый паренёк совсем поник, казалось, что на его щеках поблёскивают мокрые дорожки от слёз. Зелёные глаза впились в пол, будто он ему был намного интереснее, чем страдания собственных друзей. Рони, а так мы его звали, был тихой мышью даже в те редкие весёлые деньки, когда выходило поиграть всем вместе. Он предпочитал не высовываться, быть тихим и незаметным. В его поведении крылась незримая мудрость. Я всегда завидовала ему. Он умнее меня. И от того я не решилась взглянуть на него. Мне было стыдно. Но не за то, чего я не совершала, а за свою безмерную глупость во всём. Ведь меня предупреждали, чтоб я была крайне осторожна. По итогу, я прокололась… опять. Покидая спальную, уставленную старыми двухэтажными кроватями с одинаковыми серыми одеялами, я услышала вновь раздавшиеся перешёптывания. Они уже потешаются надо мной, а ведь я даже не успела переступить порог. Страшен ведь не сам факт наказания, которое я сейчас получу, куда страшнее последствия прилюдного унижения. Я продолжу быть для сверстников объектом бесконечных насмешек и издёвок. Но я ведь знаю, что это подстроил кто-то из них. За пределами детской спальни находился тёмный длинный коридор с бледно-голубыми стенами и с высокими закрытыми дверьми. В них были точно такие же детские, с такими же бездушными ребятами. На каждой двери была наклеена небольшая чёрная табличка с выбитым на ней номером. Цифры на них традиционно закрашивали в белый цвет. Я помнила наизусть номер каждой комнаты в приюте. На нашей написано «6034С», на соседней «6030С», этажом ниже в ещё одной детской номер «5099B» и так далее. Какова их последовательность мы не знали, ведь задавание лишних вопросов здесь могут расценить как предательство. Вот тогда уже мы ничем не отделаемся, а смотрительницу будем вспоминать, как самого добродушного человека в мире. Я на мгновение задумалась, представив Терезу в образе ангела. Забавное замешательство продлилось всего долю секунды, а потом в голове всплыли только что минувшие события и снова, как будто проливным дождём, мысли затопили воды горького отчаянья. Мрак пустого коридора поедал все тени, делая окружение ещё более серым и тоскливым. Рассвету сегодня не было суждено наступить, так как небо заволокли тёмные грозовые тучи, не давая пробиться и лучику солнечного света. Единственное окно в коридоре было вечно закрыто и заколочено ржавой решёткой. Словно это был не приют, а клетка, тюрьма для детей, от которых решили отказаться их родители. Здесь мало кто находит семью, в стенах этого здания её только теряют.