Возвращение

*** — Шидо, — тихий, нежный шёпот раздался у самого уха. — Открой глаза.  Шидо вздрогнул. Дёрнулся. И резко сел, глядя прямо перед собой, глубоко вдыхая и хватаясь обеими руками за грудь. Последнее отпечатавшееся воспоминание — безумная, но такая счастливая улыбка ребёнка, которому он столько месяцев безуспешно протягивал руку в попытке помочь, но так и не сумел дотянуться. И боль — резкая и острая. А затем темнота. Но больше ничего этого не было. Глаза привыкали к свету с трудом, хотелось зажмуриться, но даже сейчас было понятно, что что-то необратимо переменилось.  Больше не было серого, утонувшего в полумраке паноптикума. Не было скрипучих решёток и тяжёлых тюремных дверей. Не было гулкого эха и исторического высокого детского смеха. Боли тоже не было, как и, само собой, темноты. Более того — в самом Шидо тоже что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно; машинально потянулся руками к лицу, чтобы ощупать и проверить целостность, а заодно коснуться пальцами шеи, где проходит сонная артерия, чтобы проверить пульс.  Это-то прикосновение всё и прояснило. Вместо привычной холодной ткани перчатки кожи коснулись мягкие кончики пальцев, и они даже не заныли, как это всегда бывало, когда такое случалось нечаянно. Шидо снова чуть вздрогнул и, отдёрнув руку, в недоумении уставился на собственную ладонь.  Перчаток, разумеется, не было — только обнажённые бледные человеческие руки, чуть вздрагивающие на весу. Белые наручные часы на правом запястье не тикали. А на безымянном пальце левой руки — такое невыносимо знакомое обручальное кольцо, которое Шидо не видел уже много, много месяцев, хотя не раз мечтал об этом ночами. Формы Милграма, которая за это время успела стать практически частью тела, не было тоже. Ни длинных тугих ремней, ни развевающегося плаща, ни высокого воротника. Обычная, человеческая одежда.  — Шидо, — снова позвал тихий голос откуда-то из-за спины, и на этот раз Шидо его узнал. Сердце пропустило удар, потому что поверить своим ушам было невозможно. Он повернулся так быстро, как мог, едва не запнувшись о путающуюся под ногами траву, и застыл, не в силах поверить теперь и своим глазам. Она сидела прямо перед ним на коленях — такая же светлая и прекрасная, как в самых его тёплых воспоминаниях, такая же живая и нежная, — и, заправляя прядь волос за ухо, смущённо улыбалась. Тёмные глаза, выражение которых снилось ему тысячи и тысячи раз, смотрели прямо на него с такой добротой и любовью, о которой он мог только изредка вспоминать, съёживаясь от гулкого ощущения пустоты и разливающегося океаном горя под рёбрами.  — Привет, — просто сказала она, будто не придумав лучшего слова. А Шидо и вовсе не смог сказать ничего — все слова, все бесконечные слова, которые он должен был ей сказать, застряли в горле тяжёлым камнем; и единственное, что он сумел из себя выдавить — сдавленный, рваный полувздох-полувсхлип. — Ты… — Тише, — прежде чем Шидо успел сорваться с места, она сама подалась вперёд, обхватила его лицо обеими ладонями, не давая отвести взгляд, провела тонкими пальцами по волосам, коснулась ладонью плеча, словно сама пыталась ощупать Шидо, убедиться, что перед ней именно он, а не копия или жалкое подобие. Холодный металл обручального кольца на её пальце обжёг кожу, но только на мгновение. Шидо чувствовал, как его собственные руки, упирающиеся в траву, бессильно дрожат. Её прикосновение… Он не верил, что когда-либо снова ощутит его на своей коже. — Т-ты… — Тише, тише, тише, — пробормотала она, заглядывая ему в глаза с неизбывной нежностью, утирая с щёк безудержно текущие слёзы, которые Шидо больше не в состоянии был прятать. — Всё в порядке. Всё в порядке. Ты здесь, с нами. Теперь всё в порядке.  Больше Шидо ничего не ответил — только дёрнулся вперёд, обхватив её обеими руками, прижав к себе так крепко, что, будь у него хоть сколько-нибудь больше сил, у неё наверняка захрустели бы рёбра, бессильно уткнулся носом в её плечо и наконец дал волю горестным всхлипам, которые так долго прятались в самой глубине души. Её платье пахло фиалками, её фигура была ровно такой, как он помнил, и сама она походила бы больше на внезапно ожившую трагическую фантазию, если бы только Шидо не чувствовал её, живую и тёплую, в собственных руках прямо сейчас. Она, в свою очередь, тоже вцепилась в него, сжала в объятиях с удивительной силой, запустила пальцы в волосы и сама вздохнула рвано и тяжело. Шидо только сейчас, прижавшись к её груди, услышал, что её сердце колотится так же быстро и сильно, как, должно быть, его собственное. Оно бьётся. Бьётся. Снова бьётся. Неважно, как и почему. Наплевать. Оно бьётся. — Мам, — вдруг раздался робкий голос откуда-то сбоку, и Шидо снова содрогнулся в неверии. — Теперь можно..? Неужели… — Мальчики, — он не видел её лица, но услышал добрую улыбку в её голосе, таком мелодичном, сказочно прекрасном, почти им забытом. — Идите сюда. Папа здесь. Папа… — Папа? — второй голос, более звонкий и недоверчивый. Как бы Шидо ни боялся разжимать руки, чтобы ненароком не упустить её снова, он всё же чуть ослабил хватку и, всхлипнув, поднял голову. Они оба — здесь. И старший, явно удивлённый, встречающий его взгляд с лёгким непониманием, и младший, пугливо жмущийся к боку брата, но с явным желанием приблизиться в глазах. Сердце снова сдавило так, что в глазах потемнело; всё казалось таким немыслимым, невероятным, но при этом — истинно настоящим, что от этого кружилась голова и чуть подташнивало.  — Я… — слова по-прежнему никак не выходили. Она усмехнулась и легко выскользнула из объятий Шидо, но не расцепила рук на шее, позволив ему только приподняться на одно колено и распахнуть собственные. Младший бросился к Шидо с тихим, но несдержанным плачем, ткнувшись лбом ему в бок и изо всех своих детских сил пытаясь обхватить отца целиком. Старший застыл на несколько секунд с широко распахнутыми глазами — но после и он, героически закусив губу и пытаясь не обронить ни слезинки, кинулся к нему на шею, позволив себя один единственный всхлип, спрятанный у Шидо на плече. Шидо беззвучно рассмеялся, утирая глаза тыльной стороной ладони. — Пап, я соскучился, — буркнул старший куда-то в смятую ткань рубашки Шидо, не поднимая головы, словно надеялся, что его никто не услышит. Шидо улыбнулся и нежно, со всей возможной лаской потрепал сына по голове. Слёзы катились сами собой, и теперь уж остановить их не было никакой возможности.  — Я тоже… Я тоже, — только и смог выдохнуть он, крепко, но бережно прижимая к себе обоих сыновей, и оглянулся на жену с тоской. Она прильнула щекой к его плечу, всё ещё не расцепляя рук, и прикрыла глаза. — Наконец-то ты здесь, Шидо. Прости меня. Я знаю, что так думать нельзя, но… — её голос задрожал, и Шидо вдруг заметил, что на её ресницах тоже поблёскивают слёзы. Она всегда была сильнее него. Даже сейчас оставалась такой. — Но мы так ждали тебя. Пока ты придёшь. Я видела, как тебе тяжело, и… Она притихла и вместо этого прижалась к Шидо теснее, впиваясь пальцами в его плечо. Шидо прижимал обоих сыновей к груди, пока по щекам — впервые за долгое, долгое время — катились горячие слёзы.  Всё ещё было невыносимо трудно поверить, что это всё взаправду. Было страшно думать, что это всего лишь очередной сон, коих Шидо видел уже бессчётное число; что стоит только лишний раз шевельнуться — и вся эта невообразимо прекрасная картина в один миг исчезнет, растворится в воздухе, как белый дым, утечёт сквозь пальцы прозрачной водой, растает пустынным миражом; и перед усталым, измученным взглядом Шидо снова предстанет только холодная стена пустой спальни или грязный бетонный потолок тюремной камеры. Но в этот раз всё ощущалось иначе. Шидо чувствовал собственное сердцебиение, как и сердцебиение каждого из троих самых родных людей, которых он теперь не мог выпустить из рук. Чувствовал свежий, но не морозный ветер на лице. Чувствовал приятно колючую траву на щиколотках. Чувствовал чужое дыхание на своей шее, тёплую кожу под пальцами и слёзы, пропитывающие рубашку в местах, где они падали на неё. Сомнений, что на этот раз всё по-настоящему, почти не оставалось. И всё же холодный ужас не отпускал до сих пор, сдавливая горло липкими пальцами и застревая в глотке непроходимым камнем. Не только страх потерять всё это снова. Более глубокое отчаяние постепенно наступало, скрывая столь давно не виденное солнце в небе за тёмной пеленой неизгладимой вины.  Разве я заслужил всё это? Что она скажет, когда узнает..? Шидо повернул голову к той, о ком не прекращал думать все эти годы. Она, словно почувствовав его взгляд, подняла на него чуть затуманенные слезами, но ясные и полные искреннего счастья глаза. — Послушай… — пробормотал Шидо, всё ещё с трудом подбирая слова. — Я… Когда я пытался тебя спасти, я… — Чш-ш, — перебила она его на полуслове, нахмурившись, и крепче сжала объятия, глядя Шидо прямо в глаза. — Я знаю. Я всё знаю.  — Но я… — Я видела, Шидо. Всё до конца.  — …я — убийца, — как-то бессильно пробормотал Шидо, роняя голову вниз, не в силах больше выдержать её прямой взгляд, хотя смотреть на неё саму хотелось до скончания века. — Ты говоришь, что видела… До этого нежные пальцы вдруг не больно, но ощутимо царапнули шею ногтями. Решившись поднять взгляд, Шидо вдруг увидел совершенно новое выражение: кроме привычной бесконечной любви в тёмных глазах плескалась боль. И гнев. — Прекрати. Сейчас же, — она взглядом указала на притихших, приникших к нему детей, и Шидо послушно прикусил язык, беззвучно всхлипывая. Она горестно покачала головой и, придвинувшись ещё ближе, наклонилась к его уху. — Я видела человека, который пытался спасти свою семью. Человека, который раскаялся. Человека, который стольким помог и стольких спас, прежде чем… — она яростно замотала головой, когда Шидо попытался повернуть к ней лицо, чтобы что-то сказать. — Нет, нет, молчи. Я знаю про Милграм, Шидо. Я знаю всё.  Она прильнула лбом к его виску, оставила короткий, невесомый поцелуй на скуле, прежде чем продолжить сбивчивым шёпотом: — Я видела своего мужа. Я люблю тебя, Шидо, и мне всё равно, что ты думаешь. Я знаю, за кого я вышла замуж. Ты меня всё равно не переубедишь. Шидо беспомощно опустил голову, утыкаясь носом в волосы сыновьям, и рвано вздохнул. Бедное сердце всё ещё жалобно сжималось от бесконечных мыслей, никак не желающих покидать голову, но каждое прикосновение к ним, к ней, отгоняло их, как рой назойливых ос, приносило долгожданный покой, разливалось по артериям и венам бесконечной теплотой и глубокой и светлой, глубже десяти океанов и светлее самого солнца, любовью. На поляне пахло фиалками и луговыми травами. Прохладный ветер сдувал с лиц слезинки и сушил оставленные ими влажные дорожки и пятна. Кончики пальцев совсем не ныли от прикосновений, несмотря на отсутствие перчаток, и даже кольцо на пальце не приносило никаких странных ощущений. Больше не было слышно всхлипов — только ровное, размеренное дыхание в четыре пары здоровых лёгких и незаметный для человеческого уха стук четырёх живых сердец. Сильные детские руки, крепко обвивающие рёбра, и горячие губы на губах — вместо сердечного «я так соскучился». Они снова были вместе. А значит, всё наконец-то могло быть хорошо.