в созвездии сердца

      Дрожь. Жуки-скарабеи касаются кончиков моих пальцев, оставляют следы на предплечьях, кольцуют мою шею проклятой кангой. Низкие температуры скапливаются мокрыми каплями крыльев на моей спине.       — Дыши, ну же, давай, — псалом срывается с моих дрожащих губ.       — I am not the only traveler, who has not repaid his debt, — бархатные киты плывут, цепляют плавниками каждую молекулу мантры унося в свои глубины.       Холодные ладони осязают искрящийся белый сатин. Мои доспехи, но только до полуночи. Пред луноликим Богом бессильный весь земной народ. И я.       — I've been searching for a trail to follow again, — колыбелью на ресницы, щёки, губы, — take me back to the night we met.       Скарабеи подчиняясь воле нашего Бога облачаются трепещущими бабочками. Хвойными терпкими иголками и ещё совсем немного — больше изнутри — тончайшим ароматом морских волн, сроднившихся с моей душой. Делаю вдох — зачаровываюсь.       Токио блистает. Отзеркаливает улыбки, объятия, поцелуи, признания вечной любви до первого шторма. Этакий диско-шар у самой верхушки людских жизней. Канун Нового Года, точнее двадцать восьмое декабря две тысячи двадцать третьего года.       — Выходи за меня, —  голос спотыкается, звучит как сочленение гравитационной аномалии и зимы.          Моя девочка замирает, сужается до размеров маленькой галактики, готовая уложится в двух моих ладонях. Всё ещё страшится больших слов. Предпочитает открытое наступление. Пользуюсь чужим замешательством, аккуратно убирая арбузную косточку с её щеки.            И это становится моей тринадцатой причиной. Голова наполняется миллионами, нет, миллиардами прилагательных, которыми обычно описывают малюсеньких животных, никак не взрослых людей. Моя девочка моментально вписывается в категорию милых, очаровательных, прелестных, ненаглядных, прекрасных, сладких, ласковых и дальше по списку.           — Откроем чайную, — губки-бантиком с бескомпромиссным взглядом в ответ.           Декабрьская ночь проникает внутрь комнаты блеклым уличным светом. Единственное окно, не скрытое плотными шторами, размывает внешние пейзажи мелкими разводами. Мокрый снег старается спрятать двух от разноцветной наружности, от любопытных глаз, от посторонних людей, возвращающихся домой в спешке. В вечерней синеве фонарей, пёстрой яркости праздничных гирлянд, тайком пробирающихся внутрь, она мягко касается губами, осторожно выцеловывает мою спину. Будто извиняется за ответ кодом Да Винчи. Её поцелуи говорят больше слов. Их невинность заканчивается там, где начинаются открытые участки молочной кожи.           Раздевать мою девочку сравни открытию подарков. На Рождество, на день рождения — не важно. Ты получаешь коробку. Долго мучишься с крепко завязанной лентой. Внутри подарок не находится сразу, нужно отыскать его среди мишуры, а после снять бумажную упаковку. Этот процесс казался особенно долгим. И оттого волшебным. Трепетным в каком-то смысле. Когда разворачиваешь эту бумажку, никогда не знаешь какой оборот, какой слой будет последний, и что же там под ней скрыто. Будоражащее чувство восторга, предвкушения, отдаётся по всему телу.         Я люблю её так, что море по колено, что «хочешь арбуз снежной зимой, маленькую чайную, континент, планету, галактику?». Так, что любая цель — в сущности, всего-то щелчок пальцами, и я априори справлюсь, определённо щёлкну, только бы моя девочка рядом, с этим своим музыкальным каналом перед сном, и множеством терминов из книжек по психологии, и поисками билетов в места несуществующие на карте, и большой страстью ко всему сладкому; и чтобы только её ключицы, и глаза, и родинка на четвёртом ребре, и почти шепотом обнаженное «Тэхён» только с её губ, когда очень хорошо и приятно, но говорить тяжело, и есть лишь эти пять букв имени, срывающиеся с языка, избираясь ею в качестве синонима любви и наслаждения.           Для меня не имеет значение эпоха или народ. Как правильно, а как неуважительно по отношению к предкам. Сначала она, а потом предки, эпохи, народ и мир, который, говорят, есть где-то там — за пределами этих ключиц, глаз и родинки на четвёртом ребре.       — I don't know what I'm supposed to do, — мой личный ловец снов соткан низкими тембрами, мозаичными бабочками и большими тёплыми руками. Что бы охотится было проще.           Проникаю кончиком носа к его ключицам, целую, кусаюсь, благодарю за его мои наши воспоминания. Мой хранитель несёт свою службу ответственно, бережёт всё, что дорого и важно, всё, что я теряю на ходу жизни. И меня бережёт.           — Take me back to the night we met, — амулеты его слов от злых мыслей куполом накрыли, — пойдём, миссис Ким, получим наш последний талисман.           Позволяю ему захватывать свои океаны и превратить в совместные глыбы из звёзд.