Часть 2

*** В три часа пополудни седьмого дня Творения змей проскользнул в Сад. Сложно сказать, была ли в этом чья-то вина. В это время ангелы ещё праздновали победу, и их ряды дрожали от полуистерического горького веселья. В таком состоянии нетрудно проглядеть безобидного ужика, пригревшегося у Врат. В конце концов, хитрость тоже была им в новинку, и, если бы они ожидали от Ада попытки реванша, то ждали бы стоглавых чудовищ, изрыгающих пламя, или — если любили классику — полыхающие колёса с тысячами глаз и дверей. Будь Ад чуть изобретательней, он мог с лёгкостью разместить свои легионы в животе деревянной лошади и привезти её в Рай хоть при свете дня, но, видимо, до такого могли дойти только люди — и тем потребовались тысячи лет. Змей пробрался за стену и рассудил, что, раз чётких инструкций и сроков ему всё равно не выдали, то и спешить особенно некуда. Он занял наблюдательный пункт на запретной яблоне — по той же причине, по которой прежде прятался в зарослях роз. Никому не пришло бы в голову лезть на запретное древо, потому что какой с него толк? есть с него всё равно нельзя. Было так странно снова чувствовать прохладный ветер и запах свежей травы, когда по доброй воле ушёл отсюда навсегда всего-то полдня назад. Змей чувствовал себя вором и самозванцем из-за этого, но совесть его не мучила: скорее казалось, что ему страшно повезло, и нужно успеть нахапать как можно больше, пока не засекли и не отобрали. *** Ева была по своей природе наделена любопытством, но не таким, как её муж Адам, — тот любил всё делить на категории, и поэтому легко поддавался слабости многих учёных, которые пришли после него. Он давал всему имена и думал, что таким образом понимал это, и даже упрекал Еву за то, что ей было неинтересно, почему этот цветок называется розой, а тот — туберозой. Ева ничего ему не доказывала, а вместо этого плела венки и гладила диких кошек, знала, какие цветы лучше рвать днем, а какие лучше вовсе не трогать, и различала по характеру многих птиц. Она считала, впрочем, что ничего о мире не знает, и благодаря этому смотрела по сторонам гораздо внимательнее мужа. Запретная яблоня занимала её уже некоторое время, но не потому, что ей так уж хотелось вкусить её плодов — в основном Еву привлекала её кружевная тень и мягкая трава вокруг. Она приходила к ней дремать и проводила много времени, наблюдая за птицами в её кроне. — Тю, — сказала Ева птичке, которая подобралась очень уж близко к ней. — Тю-ю, — просвистела ей птичка. Змей подумал, что это был самый нежный звук из тех, что он слышал за последнее время, и чуть не завязался узлом от этого осознания. Ева же составила с птицей довольно бессодержательный разговор и, похоже, осталась им совершенно довольна. Она сложила руки на животе и вытянула ноги подальше, жмурясь от жары и сытости и понимания, что всё в её мире было предназначено для неё — до последней травинки. — Привет, змейка, — рассеянно поздоровалась она, не особенно ожидая ответа, — как человек, идущий домой, здоровается с пробегающими мимо собаками просто из добрососедских чувств. Змей такого не ожидал и забыл притвориться бессловесной тварью, чтобы сохранить секретность. В конце концов, он успел немного соскучиться по дружеским разговорам. — Ну, привет, — сказал он и склонил голову набок, разглядывая Еву уже открыто. У неё были крепкие ноги и густые курчавые волосы, в которых, как маленькие звёздочки, притаились белые цветки. Ногти на её руках пообломались от лазания по деревьям, к ногам прилип песок, а глаза блуждали, но не бессмысленно, а цепляясь ненадолго за каждый предмет, который привлекал её внимание — в настоящий момент она точно так же рассматривала самого змея. Составив у себя в голове какое-то представление, она удовлетворённо всплеснула ладонями и засмеялась. — Ты разговариваешь совсем, как мы! — Ну да, — сказал змей. — Это вроде не очень сложно. — Где ты научился такому? Я никогда не видела, чтобы змеи говорили. — То тут, то там, — змей неопределённо покачал головой. — У меня раньше был друг здесь. — Был? Неужели вы поссорились? — Не то чтобы. Просто я ушёл отсюда — вроде как навсегда. Ева почесала нос в недоумении. Ей очень хотелось объяснить ему, как вести себя, если с кем-нибудь поссорился, потому что совсем недавно она сама выяснила, каково это. Их с Адамом редкие споры заканчивались тем, что они двое подолгу обнимались и плакали, и ей от этого становилось очень легко, и она чувствовала, что любила его ещё сильнее — и ей хотелось, чтобы другие тоже такому научились. — А зачем ты ушёл? — спросила она вместо этого. — Тебе здесь не нравилось? — Это же Эдем, — едко сказал змей. — Как здесь может не нравиться. Он не то чтобы сильно лукавил — ему и самому казалось, что огромный пышный сад был прекрасным местом, которое трудно не любить; но не съязвить той, из-за кого половину ангелов отсюда выгнали, было почти невозможно. — Ну, не знаю, — протянула Ева. — Нам здесь хорошо, но мы же люди, а не змеи, правильно? Не всем нравится то же самое, что и нам. Это как одни цветы распускаются утром, а другие ночью, да? — Это… очень умное наблюдение, — сказал ей змей. Неожиданно умное для любимицы Божьей, придержал он при себе. Эта девочка не так проста. — А какая ты змея? — спросила Ева. — Ты похож на ужика, но ужи не спят на деревьях… с другой стороны, они и не разговаривают. — Это ты у Адама с-спроси, — уже более беззлобно съязвил змей. — Он же у тебя разбирается в именах. — А как тебя зовут? — Никак не зовут. Я сам прихожу. Приползаю, то есть. — Имя-то у тебя точно есть. — С чего ты взяла? — Имя всем нужно. Адам же не сам себя так назвал. И тебя должны как-то звать! — Вот прис-стала. — Скажи, скажи! Змей качнулся и уставился на неё немигающими глазами. Нужно было срочно придумать имя или как-то ещё выкрутиться, чтобы не раскрывать, как подозрительно по-ангельски звучало его настоящее. И одна тактика казалась ему особенно подходящей. — А ты угадай, — с вызовом сказал он. — Хм-м, — Ева скрестила ноги и вытянулась по направлению к нему, заново изучая его взглядом. — Драго? Сильно пафосное. — Мимо, — подтвердил змей. — Нага? — Неа. — Краули, может быть? Раз уж ты ползаешь. Змей почувствовал, что, если он начнёт перебирать, то игра затянется, поэтому кивнул. — Дурацкое имя, — пренебрежительно сказала Ева. Вряд ли она хотела его обидеть — скорее всего, действительно так считала. От этого было обидно вдвойне. — Ты же сама его придумала! — взвился Краули. — Но тебя же правда так зовут! — Да! Зовут! Можно подумать, Ева чем-то лучше. Вообще-то Ева считала своё имя самым красивым именем на Земле, но деликатно решила об этом умолчать — из сочувствия к бедному ужику, которому такого красивого и звучного имени не досталось, да и вообще, опыт подсказывал, что так вести себя было некрасиво. Так что она отвернулась и сделала вид, что рассматривает далёкие деревья в стороне от холма, на котором стояла яблоня. Они помолчали. Это было такое неловкое молчание, какое бывает после особенно глупого и оскорбительного разговора — особенно если никто не пытался сделать его оскорбительным, а оно вышло как-то само. Первой его прервала Ева. — А ты знаешь, кто мой папа? — спросила она — как ей казалось, вполне дружелюбно. У неё было не очень много вещей, которыми она могла хвастаться — в раю ей принадлежало всё и вместе с тем ничего. Её отец казался вполне нейтральной темой для разговора — не зря же его звали Всеблагим. — Без понятия, — буркнул змей. — Мартышка какая-нибудь, наверное. — Да ну тебя, — Ева снова отвернула нос, обиженная в лучших чувствах. А чего она хотела, собственно? Сначала дала ему дурацкое имя, а потом начала давить на больное. — Не собирай глупости. Разве я похожа на мартышку? — А разве похожа на Бога? — парировал Краули. Ева набрала в грудь побольше воздуху, чтобы ему возразить, и внезапно для самой себя осеклась и наморщила лоб. — Я не знаю, — разбито сказала она и пустым взглядом уставилась вдаль. — Я вообще-то никогда Его не видела. Краули стало немного стыдно. — Может, я и правда родилась от мартышки? — с отчаянием спросила она. — Ну сам посуди! Ведь похожа. — Разве что чуть-чуть, — признал Краули. — Набор конечностей там… и все дела. Ева сидела теперь, вцепившись пальцами в волосы, и бессмысленно раскачивалась туда-сюда. Она переживала какой-то гигантский кризис, хотя по мнению Краули мартышка была бы хоть не таким жестоким отцом — такой отец, самое большее, стукнул или укусил бы её хорошенько за провинность, и забыл об этом в ту же секунду. Ему такая вольность казалась роскошью. — Он ведь сам мне не ответит, правда? — продолжала Ева, обращаясь не к нему и вообще не к кому-то конкретному. — Он даже Гавриилу ничего не отвечает. А я теперь буду думать… — Ну, ну, — неловко сказал Краули. — Родиться от мартышки не так уж плохо. — Плохо не знать, — возразила Ева. — Хотя… Её взгляд упал на розовое, почти прозрачное, яблоко. — Нет, — упавшим голосом пробормотал Краули. — Нет-нет-нет-нет, даже не думай, это огромная глупость. Но Ева уже встала и, хорошенько примерившись, подпрыгнула и подтянулась на ветку, уцепилась за неё ногой, едва не снесла Краули и наконец уселась на неё надёжно, придерживаясь за ствол. — Знаю, что глупость, — сказала она. — Но, может быть, Он узнает и придёт? И тогда я пойму… — Это не стоит того, — сказал Краули. — Просто поверь. — А ты откуда знаешь? Ты ведь просто змея. И она сорвала яблоко, зажмурилась, как перед нырком, и вгрызлась зубами в его мякоть. Потом испугалась того, что натворила, и выплюнула кусок, будто обнаружила червя, и замерла, неверящими глазами уставясь на яблоко в своей руке. — Оно кислое, — пожаловалась она. — Не дозрело ещё, — отозвался Краули. — Оно даже не вкусное! А папа… что он скажет? Это обычное яблоко, а я взяла и съела… и ничего понятнее не стало! — она вдруг всхлипнула и ударила кулаком по стволу дерева. — Какая же я дура! — В этом мы, пожалуй, похожи, — посочувствовал Краули. — Так ты не просто змея, — ахнула Ева. — То есть ты… И она кричала, и плакала, и надсадно выла, и раскачивалась на ветке, грозя упасть, и ожесточённо откусывала от яблока большие куски и глотала, почти не жуя, и расцарапала себе предплечья от досады на себя, на Краули, на отца и на его несчастное дерево, у которого даже не особенно вкусные яблоки. На её слёзы прибежал Адам, потому что конечно он прибежал. Он ведь был её мужем и любил её. — Не смотри на меня, — хрипло крикнула ему Ева. — Отвернись! Отвернись! Я ужасно выгляжу, и к тому же совсем голая. — Что случилось, Ева? — спросил Адам. Краули решил, что ему пора идти. *** Это был жаркий и пасмурный закат, и Адам не знал, делало ли это их уход из Эдема сложнее или легче. Он определённо не собирался скучать по колючим розовым кустам, через которые вёл их ангел-страж. Ева цеплялась за его локоть, стараясь не отставать, а он исколол всю руку, отводя с дороги ветки, чтобы они не отскакивали ей в лицо. — Послушай, — сказал он ангелу с плохо скрываемым раздражением, — Обязательно идти здесь? Есть же совершенно чистая дорога до Врат. — Обязательно, — коротко ответил Азирафель. — Это, наверное, ещё какое-то наказание, — сердито сказала Ева. Она запыхалась и постоянно хотела плакать. — Как будто нам мало того, что есть. — А это он сам придумал, — подхватил Адам. — Выслуживается, гад. — Вот здесь, дорогой мальчик, ты ошибаешься, — отозвался Азирафель, но не стал говорить больше ничего. У него было красное и потное лицо, а его одежды прилипли к спине. Адам подумал, что надо бы придумать, как делать что-то подобное, потому что солнце нещадно кусало его за плечи, а розовые шипы впивались в тело. — Какой он тебе «дорогой мальчик», — сказала Ева. — Не смей притворяться, что тебе не наплевать. Азирафель на неё шикнул. Некоторое время шли молча. В голову лезли мрачные мысли — такого толка, что страшно даже мысленно озвучить, особенно когда знаешь, к чему подобное приводит. Но он видел хищных зверей снаружи, а по ночам за стенами гулял ледяной ветер, лишая землю тепла — а они двое были такие маленькие и раздетые и никогда до этого ни с кем не дрались… — Пиздец какой-то творится, — вдруг сказал Адам. Это было плодом его привычки давать всем явлениям имена — включая ощущение того, что мир закончился, а дальше тебя ждёт только беспросветная тьма. — Ты прав, — тихо сказал Азирафель, отплёвываясь от листка розы. — Самый настоящий пиздец. Всё-таки люди удивительные, подумал он про себя. Ангелам, конечно, не пристало ругаться, но в первую очередь они этого просто не умели — люди же связывали явления и звуки, как дышали. Ева хихикнула. — А что, тебя за такие выражения следом за нами не выкинут? Поостерёгся бы. — Да тихо вы, — прошипел сквозь зубы Азирафель. — Почти пришли. Он остановился и жестом показал им остановиться тоже. Вытянул голову и осмотрелся по сторонам, насколько позволяли заросли. Потом нагнулся к Адаму и Еве и быстро зашептал: — Слушайте, я знаю, что вы мне не доверяете, но я совсем не рад, что так произошло. — Ага, спасибо, — бесцветно сказала Ева. — Не перебивай! И тихо! Я бы совсем отказался вас выгонять, но тогда же найдут кого-то, кто сделает. А так… возьмите-ка вот это. Он повозился с пряжкой дрожащими с перепугу пальцами, но всё-таки отстегнул ремень, на котором висели ножны, и передал меч Адаму. — Молчи только, — сказал он. — Вам не положено, но там много хищников снаружи и ночи холодные… И спрячь его куда-нибудь. — Интересно, куда, — отозвался Адам, показывая на пояс из смоковницы, за исключением которого его ничего не защищало от чужих глаз. Ева ткнула его пальцем в бок. — Он хочет сказать спасибо, — с нажимом прошептала она. — Ты добрый. У тебя цветок с головы свалился, кстати. И венец съехал. Азирафель охнул, пробежал по голове ладонями и не обнаружил прощальной розы — должно быть, выпала, пока он препирался с Адамом и отпихивал с дороги розовые ветки. Его сердце сжалось и глаза наполнились слезами, но он велел себе продержаться, пока не выведет людей. — Я отк-крою Врата, — только чуточку запнувшись, сказал он. — Не уходите пока. — Нам всё равно некуда, — сказал Адам. — Ты же сам сказал. Нас всё равно выгонят. Врата открылись с лёгким музыкальным гулом. За пределами сада расстилалась пустошь. Азирафель поёжился от сквозняка. — Ну, — сказал Адам, — Будь здоров. Спасибо тебе за всё. — Ты не плачь из-за розы, — сказала ему Ева. — Сорвёшь себе новую, какую захочешь. — Двигайте уже, — нервно сказал Азирафель. — И найдите какое-нибудь укрытие от грозы — хорошо? И Адам обнял её и повёл в неизвестность. Собиралась гроза. Азирафель закрыл Врата, прислонился к ним спиной и разрыдался как следует, с соплями и причитаниями. Ему было стыдно, что Адаму хватило смелости пойти вслед за Евой в ужас и темноту, а он теперь даже не знал, что стряслось с его другом, — и всё из-за его боязливости. Пожалуй, он был даже более одинок, чем павшие, потому что не знал теперь, как смотреть в глаза собратьям после того, как слышал Михаила и провожал того запоздалого ангела. Он чувствовал себя самым глупым, самым жалким и самым одиноким созданием на всей земле, и жалел себя целых десять минут прежде, чем утереть лицо рукавом и вернуться на пост. И розы пахли чудно и хрустели от свежести, будто издеваясь. Все дни до этого были чудесные, ведь было их всего шесть. Но теперь с востока от стен Эдема надвигалась гроза. *** Укрываясь от первых капель дождя, ангел Восточных врат сложил крылья над головой. — Прости, — вежливо промолвил он. — Что-что ты сказал? У него не было розы в волосах. Краули это задело. Совсем ведь немного времени прошло. — Шутка, говорю, не очень-то удалась, — ответил змей. — Как по мне, так Он малость переборщил. Он вился в густой траве у самых ног ангела, прячась вместе с ним под его огромными тёмными крыльями. Справедливости ради, он и в самом деле совсем потерялся в тени. — Наверное, есть всё же в этом какой-то смысл, — осторожно сказал ангел. — Это ведь ты в этом замешан, такая у тебя работа. Тебе положено творить зло. — И всё-таки я не понимаю — что плохого в том, чтобы знать разницу между добром и злом? — настаивал змей. — Это ты мне скажи, — развёл руками Азирафель. — Ты же зачем-то их подтолкнул. Он сложил руки на груди и посмотрел на небо, осиротелый маленький стражник, которому больше нечего было охранять. — И всё-таки заставляет задуматься, в чём был изначальный план? Ну не мог Он просто так поставить запретное дерево посередине сада и ждать, что никому не станет хоть чуточку любопытно. — Лучше не строить догадки, — вздохнул Азирафель. — Такова природа непостижимого. По правде говоря, этим он успокаивал себя последний час, но помогало слабо. Всё же он неловко улыбнулся змею: может, хоть его это немного успокоит. Он, в конце концов, делал свою работу, и, в отличие от Азирафеля, преуспел. Он сможет вернуться к своим как триумфатор, а его ждёт долгий и неприятный разговор с начальством — который всё равно не идёт ни в какое сравнение с холодной ночью в пустоши, уготованной Адаму и Еве. Нет, и всё-таки это несправедливо. — В конце концов, есть добро, и есть зло, — в сердцах сказал Азирафель. — И если ты делаешь зло… Он недвусмысленно глянул на змея, отчаянно желая во всех бедах обвинить его, потому что так было бы гораздо, гораздо проще. — У тебя вроде бы был огненный меч, — сменил тему Краули. — Э-э, — замялся Азирафель. Его гнев улетучился так же быстро, как зародился, — точно на чуть тлеющую свечку подули слишком сильно и погасили совсем. — Я точно помню, нехило так пламенел, — настаивал змей. — И выглядел так впечатляюще. Наверняка разрезал камни, как масло. Азирафель взглянул на него с виноватой мольбой — и до него наконец дошло. — Это ты, — выдохнул он. — Э-э, ну да. Я, — Краули неловко помахал ему кончиком хвоста и тут же подумал, что нет, наверное, смысла застревать в форме змеи — неудобно это, да и как-то ловчее разговаривать со старым знакомым, имея старое лицо. Его кости хрустнули, вытягиваясь и обрастая рёбрами и конечностями, и в следующую секунду перед Азирафелем сидел его нечаянный друг. — Как ты? — спросил Азирафель. — Я совсем тебя не узнал. — Это ничего, — сказал Краули. — В этом вроде как и задумка. Я думал, в Аду мне не обрадуются, раз я сам пришёл, но они наоборот сказали, что я ценный кадр — меня же никто не знает. Отправили назад, велели устроить скандальчик. — И что думаешь, повысят тебя за это? — спросил Азирафель не без горечи. — Какое там, — вздохнул Краули. — Ты бы видел Адама. — А что он? — Так ведь Ева ему всё рассказала и предупредила, чтобы не ел, а он упёрся. Говорит, что я забыл в раю без тебя, и прочие… глупости. Любовь, самопожертвование. Сам посуди, что с этого Аду? Одни репутационные убытки. Азирафель подумал, что ни один из ангелов, включая его самого, не отказался от рая ради кого-то другого. Всё-таки что-то Бог да видел в людях. Он опустил глаза и принялся выщипывать траву из земли по одному стебельку, избегая смотреть на Краули. — Так где всё-таки твой меч? — с немного показным весельем спросил Краули ещё раз. Азирафель смешался. Он всё переживал о том, что можно было бы придумать способ помочь людям и поэлегантнее, не отдавая им в руки оружие. — Ты же его не потерял? — Если хочешь знать, я его подарил, — запальчиво сказал он. Теперь Краули развеселился по-настоящему. — Ты — что? Обалдеть, а я ещё трусом тебя считал. Ему почему-то стало намного легче. До этого он, сам того не замечая, решил за Азирафеля, что тот больше всего печётся за собственную шкуру, и потому не решился оставить пост, да и розу, наверное, по той же причине выбросил — чтобы не задавали вопросов. А он взял — да и вышиб его из этого порочного круга одним щелчком. — Просто так получилось, — объяснил Азирафель, решив проигнорировать слова насчёт трусливости. — Там ведь так холодно, и дикие звери, и гроза эта… вот я и отдал. Им он как-то нужнее, чем мне. Думаешь, я правильно поступил? — Ну, это же твоя работа, — съехидничал Краули. — Не в твоей природе поступать неправильно. — Надеюсь. Я весь вечер переживаю, что это может завести куда-нибудь не туда. — А смешно было бы, если так. Представь, если мы оба не правы? — Обхохочешься, — вздохнул Азирафель. Они помолчали. Дождь молотил по лепесткам цветов. У Азирафеля намокли кончики маховых перьев от капель, постоянно скатывающихся по ним. — Пусто как-то здесь, — сказал Краули. — Угу. Я, наверное, попрошу меня перевести куда-нибудь. — Меня, наверное, повысят до полевого агента за эту историю — если я свалю Адама на тебя. Ты же не будешь против? Азирафель засмеялся. — Мне не повредит. Меня, наверное, всё равно понизят за то, что тебя пропустил. Найти тебя на Земле? — Да вряд ли нас в разные места прикомандируют, — развёл руками Краули. — Если всё-таки будут сложности, спроси, где найти Краули, может, тебе и помогут. Хотя я, наверное, скоро это имя сменю, а то как-то несолидно звучит. — А мне очень нравится. Хотя, конечно, как знаешь. Ночь обещала быть долгой и бурной — но, может быть, оно того и стоило. Если смотреть в долгосрочной перспективе и держать ноги в тепле.