С тобой куда-то мы идём

      «Дом» медленно ложился спать под яркой Луной, что освещала дорогу путникам, которые проезжали или шли мимо потухших окон, где давно посапывали жители района. На дворе только наступала осень, которая ещё не успела выявить свой холод и окрасить деревья в самые яркие красно-оранжевые палитры. Поэтому всё, что она давала, так это влажный прохладный ветерок, приятно охлаждающий лицо Нильсона, который вышел из дома, чтобы выкинуть мешок мусора в мусорный бак, находившийся около калитки.       — Я прогуляюсь сегодня вечером, — Дарлинг поправил маленький хвостик и повернулся к своему живому дому. — Ты, ну… перестал сердиться насчёт этого?       Из дымохода вышел огромный пар, что говорило о возмущении Дома. *Скрип, бам-бам, бах.* —Я никогда не сердился на тебя, Нильсон. Я просто беспокоюсь.       — Можно подумать, тебе плевать на отца. — он произнёс это в абсолютно шуточном плане, положив руки на худые бëдра. *Скрип, скрип-скрип, стук, бах.* —Конечно, мне не приходится думать о мистере Дарлинге. Он может позаботиться о себе сам. А ты слаб и хрупок, слишком хрупок…       Дарлингу не впервые доводилось слышать подобные слова от Дома, но всё же, было обидно, что жилище его семьи продолжает беспокоиться о нём, как о ребëнке с ограниченными физическими возможностями… Ладно, они и правда у него были, но это вовсе не означает, что ему нельзя хотя бы подышать вечерним воздухом! И даже если бы он был рождён девушкой, которая, увы, менее защищена в такое время суток, и без перцового баллончика никак не обойтись, в таком районе, как «Дом», можно было не беспокоиться даже о проблемных подростках, которые подкараулят тебя в ближайшем подъезде, выбивая из тебя оставшиеся деньги — таких просто не было!       — Я очень ценю твою заботу, дедуля, но я только на полчаса.       Когда юноша дошёл до красных стен, он обнял их до боли в щеке, даруя всю любовь к кирпичному другу и наставнику через эти объятия. Нечто чëрное и глючное выползло из под двери и обвило ноги Нильсона до колен, но ощущение от них было тëплое, легко было сравнить чëрную субстанцию с грелкой или одеялом, невероятно странным, но совершенно безопасным. Вот только для него и его родни. *Бам, стук-стук? Скрип, бом.* —Негодяй, кто тебе разрешил так ко мне обращаться? Я пережил твою прабабушку.       — Хвастаешься, что дед?       Чëрное щупальце сжало тонкие ноги маппета и заставило зависнуть на уровне насмехающихся окон вниз головой. Пока Нильсон пытался понять, что только что произошло, Дом заскрежетал каждой доской на полу, напоминающую своеобразный смех. *Скрииип, бом-бом, стук?* —Может, поставить тебя в угол, как в старые-добрые времена, когда ты черкал карандашом мои стены?       — Дом, что там?       Дверь наружу открыл седой мужчина, ниже Нильсона примерно на две его головы. Его седые, лишь в нескольких местах всё ещё синие волосы поднялись от вида фантастических «чëрных чертовщин», коих он так любил называть. Обнаружив сына в воздухе, он хрипло засмеялся.       — Хах! Опять вы играетесь, Боже… Отпусти его задницу, Дом.       Дом повиновался хозяину, послушно поставив его сына на место. *Стук-стук. Бам, стук!* —Прощу прощения, Уилберт. Однако ж он назвал меня стариком!       Мистер Уилберт засмеялся пуще прежнего, чуть крехтя голосом. Его правда сильно удивляло, что Нильсон, его скромный и послушный мальчик, мог позволить себе такую волю с его наставником.       — Чёрт побери, Нильсон! — отец дал несильный удар в локоть юноше. — И с таким поведением я доверю тебе Дом, который ты унаследуешь у нас с мамой?       — Дом — слишком заботливая няня! — прыснул Нильс. — Мне уже девятнадцать, неужели он будет так со мной всю жизнь?       Старые стеклянные глаза встретились со взглядом правого окна. Мистер Уилберт тепло улыбнулся и дотронулся всеми четырьмя пальцами до ярко-красных стен лучшего друга, единственного друга, кто до сих пор рядом с ним. Дом не мог улыбаться, но чуть спустившиеся его веки показывали, что он смотрел на старшего Дарлинга так же нежно, как обычно смотрят только на тех, с кем ты пережил абсолютно всё, даже самое ужасное.       — Да. — тихо ответил он. — И к тебе, и к твоим детям. Ко всем нам. Потому что он наш дом, потому что это его долг.       Только тогда Нильс понял, что нужно затаить улыбку и внимательно вглядеться в глаза отца, которые отображали искреннюю благодарность своему жилищу. Но за что именно — он не знал. Уилберт никогда не рассказывал ему, что так крепко связывало его с Домом, кроме того, что он передаётся с поколения в поколение, началом которого стала его давняя, очень давняя бабушка.       Он так задумался, что не расслышал, как его уже третий раз зовёт отец.       — Нильсон! Так ты пойдёшь уже? — старший Дарлинг прищурил почти слепые глаза. — Зря ты, что ли, нас несколько дней упрашивал?       — А?.. Д-да! — Нильс зачем-то похлопал по карманам бежевых брюк и рассеянно улыбнулся отцу. — Я уже иду.       Пройдя через маленький цветочный огород матери, выращенный лично ею, юноша снова вышел на улицу, оказавшись рядом с тем мусорным баком, но только для того, чтобы уйти дальше, чем ему приходилось по вечерам. Около двери Дома ему махал отец, Нильс улыбнулся и помахал в ответ, а сразу после взгляд перевёл на самого Дома, всё ещё выглядящего недовольно или просто грустно. Нильс знал, как Дом любит его, но он никогда не поймёт, зачем ему о нём так печься. Он не хотел, чтобы его наставник чувствовал себя скверно, поэтому прикрикнул:       — Дом, я обязательно скоро приду, обещаю! Я люблю тебя-я-я! — он специально вытянул резиной последнее слово, беззаботно и чуть легкомысленно, зато с любовью. На это здание ответило соответствующими хлопаньями ставней. Радуясь этому, Нильс отправился в маленький путь…       Под светом фонарей, со всех сторон которой навязчиво летели комары, поэт любовался вечерней красотой. Если максимально навострить слух, то можно услышать шуршание листьев на дереве, ещё не успевших перекраситься в оранжевый и упасть на землю. На другой стороне тротуара изредка проходили взрослые маппеты, они сразу же узнавали Нильса и с улыбкой и немалым удивлением спрашивали, куда он идёт в такое время. Юноше было стыдно отвечать, что он давно выпрашивал у родителей вечернюю прогулку, потому что ему было очень интересно, что находят таким привлекательным в этом его однокурсники. Тогда взрослые смеялись и желали ему приятной прогулки, проходя дальше. Но Нильсон точно знал, что о нём думали, как о глупом подростке, и его это совершенно радовало и не стесняло, он был рад оставаться невинным и глупым юношей, пока ещё не перерос это.       Когда один комар укусил его левое запястье, Дарлинг вникнул, что начинается кошмар. А ещё то, что если убрать из этого слова букву «ш», то получится насекомое, которое недалеко улетело от этого слова, в следствие чего прилетел ещё один и укусил его рядом с другим укусом. Чеша худощавую руку, Нильс мысленно проклинал этих мелких, но до безумия бесячих созданий, что пищат у тебя над ухом и раздражают барабанные перепонки. Однако гадëныши не отнимали этим его настрой, поэтому он двигался дальше.       Двинув направо, Дарлинг оказался близко к центру их района, а совсем рядом, через тëмные кусты, стоял давно заброшенный магазин, который почему-то до сих пор не снесли.       «У них продавалось самое вкусное мороженое… — с тоской думал поэт, глядя на поломанную деревянную табличку «Заведение Хенни». — Я скучаю по Вам, тëтя Хенни».       Как бы не было тоскливо пройти мимо магазина, который скрашивал твои детские летние дни самым вкусным сливочным мороженым на свете, Дарлинг не хотел останавливаться на чём-то грустном, пусть и на таком родном, и он пошёл дальше, обернувшись на заброшенный магазин в последний раз.       …Позже парень остановился у парка, обычно наполненного взрослыми и детьми, которых было всегда много и которые играли с друзьями вместе. Для них построена большая детская площадка именно здесь, поэтому в этом парке никогда не бывает тихо и скучно. Конечно, не сейчас, когда все маленькие жители «Дома» спят и видят девятый сон. Парню стало слишком непривычно наблюдать за такой тишиной в этом парке, словно он тут впервые и далеко не в своём районе, только время на часах давало успокоиться и понимать, что это абсолютно нормально, что здесь никого нет.       …А точно ли никого?       То ли фантазия, то ли плохое зрение не давало Дарлингу до конца осознать, мог ли сейчас кто-то сидеть на скамейке в нескольких метрах от него. Непонятно, но ему казалось, что кто-то сидел спиной к нему, даже не подозревая, что этот маппет в данный момент не один. Такая мысль смутила поэта, ему самому не нравилось думать о присутствии кого-то за его спиной и в целом на расстоянии. Нильса всегда это пугало, пусть даже если на той скамейке правда никто не сидит, желание туда идти и подтвердить себе это совсем не было.       Очень медленно, словно мышь, Нильс повернулся всем своим худощавым телом в противоположную от скамейки сторону, начиная осторожно набирать ход. Пройдя только несколько шагов с места, по случайности он пнул маленький камешек под ногами, создавший немалый шум.       «Чëрт! Такая мелкая же…»       Всё тело Дарлинга словно окаменело, он сжал руки и ноги, пряча голову под поднятыми плечами. Он думал, как это глупо: думать, что в вечернее время кто-то посетит парк, и от этого сильно встревожиться, да так, что теперь уже страшно от одного звука жалкого камешка, который, по сути, напугал воздух, а не кого-то живого. Он не мог ни сглотнуть, ни обернуться. Всё, о чём он думал — почему он здесь стоит?       — Нильс?       Родной голос, излюбленный его ушам, задачливо метнул и приласкал его сознание. Нильсу снова стало спокойно, пусть и с остатками удивления, плечи выровнялись и тело расслабилось, а в глазах всё стало проясняться. Как только он повернул голову к скамье, оттуда уже чëтко выглядывало лицо. Знакомое, милое, самое прекрасное лицо.       — Бенни?       На скамейке сидели уже двое. В самом деле, если бы Нильсон увидел Беннета в такое неожиданное время, он бы начал возбуждëнно его расспрашивать и много негодовать. Увидев уставшее выражение лица Фрэнкли, он, вероятнее всего, понял причину его присутствия здесь, поэтому был спокоен, точнее выглядел таковым.       — Честно, я так испугался сначала, думал: чëрт, что за фигня какая-то, мерещится ли мне!       — Ха-хах, — это был ни капли не искренний смех. Сухой, не от чистого сердца. Но его обладатель слабо улыбался Нильсу, точно подавляя настоящие чувства. — А это был я, твой Бенни…       «Мой Бенни». — Дарлинг повторил последнюю фразу про себя, медленно, растягивая выражение, пробуя на вкус. На душе в действительности становилось тепло, но с этим его не покидало волнение, насколько тяжко он произносит эту речь. — Бен, а что ты делаешь в парке? Я бы никогда не подумал, что ты можешь гулять в вечернее время здесь. — слова поэт пытался подобрать самые скромные, не хотел показать волнения, однако его левая рука всё хотела лечь на шею и сжать её, что предательски выдавало его. Беннет давно заметил это, и сей факт совершенно не менял его настроение никак.       — Нильс, я… — он смотрел на землю, перебирая пальцы, часто сжимал их друг с другом, слишком сильно, чтобы Дарлинг не начал переживать, не пытается ли он их сломать, как бы глупо это не звучало для маппета. — Я н-не был бы здесь так поздно…       Дрожащий голос самого близкого маппета заставило поэта поднять веки, всегда спокойные и будто уставшие, но от природы такие, поднялись, в испуге уставившись на Фрэнкли, а в районе желудка стало невыносимо больно, слишком резко и тяжко. Нильсу не хотелось думать о том, о чём сейчас подумал, и он уж точно не хотел лишний раз поднимать на это тему. Сейчас всё видно налицо.       — Отец? — голос его невольно дрогнул, чуть ли не до писка. На тихий вопрос Дарлинга Беннет отвёл взгляд, сжав правое запястье.       — Да. — всё, что он сказал перед тем, как очень странно, очень неестественно и очень не вовремя захихикать. Немало шансов на то, что это могло перерасти в истерику, Нильсону всегда приходилось переживать припадки ботаника. — Я пересолил суп, представляешь?       Бенедикт Фрэнкли судьбою обделëн от звания «хорошего отца», и Нильс знал это всегда. Он до сих пор помнит тот день:       Вот он, сидит на школьной скамье и спокойно читает книгу, а через минуту раздаются всхлипы за его спиной. Это Бенни, который неверно завязал галстук и получает за это пощëчину от отца. Тогда-то они и стали по-настоящему близки, переживая трудности Бена вместе.       Его отец был требователен к нему исключительно в плане образования и этикета, об остальном тот не волновался, потому что и плевать ему на это было. Спасибо большое, папенька, что разрешаешь ему заниматься его хобби — изучать и ухаживать за растениями. Если бы это было, например, рисование, Нильс уверен, все кисточки и картины были бы замечены на помойке. Но… чëрт, блять, побери, какой к Сатане пересоленный суп?!       — Бен… — когда бледные жëлтые руки, привычно тëплые и слишком нежные, чтобы легко спутать их с женскими, касаются его серой, сухой и дрожащей. Беннет чувствует, как на месте внутренностей он наполняется сладкой ватой, розовой, какого цвета становятся его щëки, когда большой палец поэта пробегает по всем его четырëм, и от этого на душе становится так приятно и так неправильно, что он не знает, какую эмоцию сейчас выразить. Но Дарлингу не нужно его слово, ему нужна его искренность, та самая, что скрепила и больше никогда не открепит их друг от друга. Та искренность, которая заставила полюбить его всем сердцем. — Пойдём гулять?       И Беннет согласился, без лишних колебаний.       Следующий поворот вёл до большого фонтана, или, как его называют дети, «Волшебного фонтана». Стóит тебе кинуть монетку в воду и загадать желание, оно непременно исполнится. Нильс перестал верить в это в возрасте десяти лет, когда он со злости пожелал смерти отцу Бена, позже ему стало так страшно и стыдно, что спрятался в комнате и много плакал, а вынужденный его успокаивать Дом всей чëрной душой не понимал, какова причина. Дарлинг хмыкнул, понимая, что желание возвращается.       — Помнишь, ты кидал свою монетку, чтобы Джанет влюбилась в тебя? — дразнь проскользнула в его голосе, и он широко улыбнулся в чеширской улыбке, заставляя Фрэнкли в возмущении толкнуть его локтëм.       — Заткнись, Нильсон! Это было давно… — ему правда не хотелось вспоминать. — Я не знал, что она станет такой… такой сукой!       Дарлинг обомлел и на секунду забыл, что только что вообще произошло.       — Ты только что сказал?..       — Да. — ответил ботаник. — И мне не стыдно, ясно?       — Ха-ха! — Дарлинг прижался к Фрэнкли и похлопал его по плечу. За этим последовало хмурое лицо ботаника, но говорящее только про слабое недовольство. — Ясно, Бенни.       — Зачем ты задал подобный вопрос, когда мне и так плохо? — но он всё-таки тронул пальцами его руку, всё ещё держащую левое плечо.       — Я думал, что тебе будет смешно. — прежняя улыбка не покидала юношу, по закатанным глазам он понял, что прав.       — Пхах… да. Детская влюблëнность всегда такая глупая… — уголки губ его поднялись. — Нильс.       — Да?       — Хочешь загадать желание?       — Желание? — повторение последнего слова даже сильнее смутило.       — Да.       — Какое?       Фрэнкли засмеялся.       — Какое хочешь! Ты забыл, как это делать? — Фрэнкли порылся в карманах коричневых брюк и вытащил оттуда монетку, поблëскивающую в свете луны. — Давай загадаем новые желания?       Когда веки Фрэнкли опустились в спокойном, даже в каком-то сонном взгляде, Нильс будто бы прочёл в них, как сейчас ему было важно совершить этот глупый ритуал вновь. Спустя столько-то лет, когда и верить в нечто подобное, тем более вытворять это, считалось такой позорной глупостью в их возрасте, в их-то девятнадцатилетнем возрасте. А всё равно он полез в карман, вытащил слегка грязную, ржавую монету, отличную от монеты Беннета. Это неудивительно, ведь с невероятно брезгливым отцом, который не суëт кусочек торта в рот не убедившись, помыта ли ложка как надо, и точно ли торт совсем свежий, никакие жалкие центы, заржавевшие временем, ни на секунду не остались бы на территории дома Фрэнкли. Но Беннет ведь совсем другой, ему было плевать, как выглядит монета Нильса: он лишь хотел, чтобы они вместе пожелали что-то этому фонтану, которого когда-то девять лет назад чуть ли не боготворили, и Дарлинг знал это по его сверкающим глазам.       — Ты первый.       — Нет, — незамедлительный отрез несколько напугал юного поэта до мурашек. — Давай вместе, разом!       — Ха-хах! Давай. ***       С лучшим другом Нильсон разлëгся на мягкой траве, считая на небе звёзды, параллельно обсуждая неожиданные, несвязанные между собой темы. Они любили это больше всего — разговаривать обо всём на свете, даже если это что-то совсем бесполезное, порою дурное.       — Хей, Нильс, — Бен с нежной улыбкой смотрит в небо, запечатав руки в замок. Молодой поэт поворачивается к нему, смотря в глаза, отражающие космос, что так заворожено на этот космос смотрят. — Каким ты себя видишь через двадцать лет?       К такому вопросу Дарлинг был не готов, это было видно по медленно сползающей улыбке, по глазам, говорящие об удивлении. Что самое главное, он не мог ничему ему сказать, поскольку…       — Я не думаю, что доживу до этого.       — Чего?       Беннет сел на траву и похлопал глазами перед другом. Его брови так смешно взлетели, что Нильс не смог сдержать хохот.       — Это не смешно! Что ты сказал?       — Что я сказал? — дразнит.       — Нильсон, перестань! Что. Ты. Сказал?       — Ну… я сказал, что не доживу до тех пор. Ну, когда пройдёт лет двадцать, может, и десять…       — Почему ты так думаешь?       Казалось, Фрэнкли всегда понимал шутки Дарлинга, с таким маппетом, как он, быстро научишься не воспринимать его всерьёз, особенно когда часто он разговаривает с тобой языком сарказма. Но те произнесённые им слова… слишком, слишком похожи на искренность, такую чистую, что она сияла.       — Хах, я не знаю. Честно. — Дарлинг развалился на траве, — зелёном покрывале — и расплылся в улыбке. Он устал. — Все писатели умирают рано. Зачем мне рушить традицию?       — Больной??       — ХАХАХАХАХАХ–       Без всяких предупреждений Беннет набрасывается на Нильсона с кулаками с целью выбить из него все дурные мысли, собравшиеся в этой глупой бестактной тряпичной кукле. Конечно, он бьёт не сильно, он не хочет делать больно. Но он не хочет, чтобы друг делал больно ему своими словами.       Дурак. Просто невыносимый. ***       — Ну, я думаю, что погорячился с этим, — Нильсон виновато смотрит на прищуренные глаза около себя, боясь могучести толстой моноброви Фрэнкли, чуть ли не пересекающие границы его переносицы. Серьёзно, это напрягает! — Я не собираюсь умирать.       — Кто тебе позволит? — бьёт по локтю Беннет, задаёт риторический вопрос.       — Здесь слишком много маппетов любящих меня, они будут плакать, потеряв такого ценного члена огромной тряпичной семьи в этом районе. Особенно ты. Ты будешь рыдать.       — Это ты сейчас у меня зарыдаешь. — в ответ он слышит только хохот.       И так было всегда.       Серьёзный Беннет, весёлый Нильсон. Умный Фрэнкли, недотëпа Дарлинг. Ботан и стихоплëт.       Они полные неудачники своего времени, те самые изгои в прыщах и брекетах в группе. Это их не ломало.       — Хей, Нильс…       — «А»?       — «Бэ». Можно я останусь у тебя на ночь?       — О. Так… вот так сразу?       Беннет сжимает в кулаке рукав свитера, замолкая. Он не хотел вот так просто это сказать, он вовсе не прямолинейный. Он долго думал прежде чем предложить это, в его голове была построена продуманная речь, которую он вынашивал всю их совместную дорогу, и надеялся, что без проблем озвучит её… Но ему просто надоело много думать.       Зачем придумывать, когда друг всё знает?       — Конечно, Бен.       Он чувствует тепло на левом плече, источающее из нежной ладони поэта, и видит прищуренные от улыбки его глаза, сверкающие глаза, живые и родные, которые единственные смотрели на него искренне и радостно, он знал их всегда. Он знал, что ответ будет положительным.       — Ты всегда желанный гость в нашем доме — и для Дома самого! И тебя очень любит моя мать.       — Спасибо, — он расслабил руку, слишком сильно сжал плечо и теперь оно болит, но боль скоро пройдёт. — Спасибо, Нильс.       Все знают, что происходит в его доме, знают, что он там не любим. Да, это спонтанное решение прямо сейчас пойти домой и сказать родителям о нежданном госте, но, Господи, тут все чудики. В этом районе сплошные чудики, разноцветные и воздушные. Обычное дело внезапно привести кого-то домой, если ты его знаешь. Среди них слишком выделяется только Беннет и его родня.       — Поэтому я люблю нас вместе, Нильс, — Бен ухмыляется. — С тобой я выгляжу умнее.       — Без проблем!       Когда они придут на место, сначала Нильсона хорошенько наругает Дом, а потом они поздороваются с Дарлингами, нальют Беннету тарелку морковного супа, поговорят, много-много будут ругать Нильсона (не важно за что) и Нильсон с Беннетом не будут спать, они до рассвета будут разговаривать по душам, потому что надо вылить всё, что накопилось, просто невыносимо держать всё в себе. Конечно, они попросят Дом не подслушивать.       — Без проблем? *стук-стук* — Без проблем.