Часть 1

      Эдельвейс — так мама назвала свою дочь, когда папа в честь рождения дочери подарил ей сорванный с заснеженных вершин горный цветок. Эдельвейс росла низкой, нескладной, совсем не такой, какой должна была быть небесная, тем более небесная со столь красивым именем, но ни мама, ни папа не замечали этого: они обожали свою девочку, точно та стала настоящим чудом, истинными крыльями огня во мраке, накрывшем Пиррию. Ведь в те годы, ещё до начала войны, которая утопит континент в крови, небесные драконы принесли присягу новой королеве, молодой королеве Пурпур, незамедлительно принявшаяся исполнять свои самые омерзительные желания. Тогда ещё никто не посылал на бои пленных воинов других племен, вместо них выступали преступники, особо провинившиеся перед государством — и те битвы были не менее ужасны, чем последовавшие с наступлением войны. Ведь в основном в колизее выступали не только убийцы и воры, но и простые драконы, ничем не провинившиеся перед короной.       Одним из таких стал отец Эдельвейс, Сокол. Он выступал среди тех, кто открыто критиковал политику Пурпур и, более того, состоял в узком кругу оппозиционеров, через многие годы положившем начало Когтям Мира. Тогда, правда, круг этот был по большей части локальный и состоял из творческих личностей, вроде писателей и художников, и совсем малого процента политиков, варящихся в тени королевского трона не один десяток лет. Всех их объединяло желание убрать безумную дракониху с престола, дабы она не натворила дел. Сокола повязали одним из последних — насколько знала Эдельвейс, его, немолодого писателя, взяли в городе Звездное Око, что лежал в тысяче ста десяти километрах от Столицы. Его схватили, доставили во дворец и произвели суд, длившийся не больше четырех минут, после чего он оказался на арене. Эдельвейс и её мать, Ласку, заставляли смотреть на каждый бой, то был личный приказ Пурпур. И с тех пор маленькая неприметная семья из провинции стала объектом преследования и насмешек.       Элельвейс выросла без отца, и когда она выходила замуж, перед глазами от чего-то стояла картина его — обезглавленного Сокола, Сокола, чья кровь залила песок под лапами другого небесного, осужденного за изнасилование. Эдельвейс смотрела в глаза любимого дракона и плакала, плакала с мыслью: «Лишь бы никто нас не разлучил, как разлучили моих родителей, лишь бы ничего более ужасного не случилось, ну пожалуйста, кто бы ни распоряжался нашими судьбами, пожалуйста…». А он смотрел на неё в ответ, и столько любви и нежности было в этом взгляде, столько светлой радости, что Эдельвейс хотела рыдать. Маленькая, тучная, уже не надеявшаяся найти пару, она не верила, что сейчас стоит под венцом, и на её роге блестит кольцо, и скоро она закружится в свадебном танце. С высоким, невероятно обаятельным Гнейсом.       Папа умер. Его не было на церемонии. Зато была мама: она оказалась одной из немногих, кто захотел прийти на свадьбу дракона, чей отец считался посмешищем во всем Небесном королевстве. Эдельвейс чувствовала её взгляд и почти слышала шепот, звучащий с едва шевелившихся губ: «Три луны, ты так выросла, я так тебя…». И Эдельвейс знала, она должна быть счастлива. Но от чего-то помимо счастья в груди колючим сорняком росла невыносимая, граничащая с ненавистью, боль утраты, словно Сокол умер прямо сейчас.       — Не плачь, облачко, — произнёс Гнейс, и его ласковый добрый голос согрел её, а дыхание приятно опалило морду, настолько тогда они находились близко, пока слушали долгую занудную речь регистратора. Его янтарные глаза горели в сиянии солнца, льющегося из окна, бледно-оранжевая чешуя будто впитала в себя весь его свет и потому сверкала, подобно зеркальной призме. — Я рядом. Видишь?       Облачко… Гнейс всегда называл Эдельвейс облачком, когда ей требовалась поддержка. И в тот момент, не дождавшись, когда им разрешат поцеловаться, она прильнула к его губам, и любовь взорвалась, заструилась по жилам, затопила сознание — не было никого, кроме неё, его… и слез.       Они с Гнейсом прожили долгую мирную жизнь в той же провинции, где жили родители Эдельвейс и она сама в дни детства. Те края звались Долиной Папоротников, ибо только здесь, в месте окружённом с трех сторон света огромными могучими горами, росла редкая для Небесного королевства трава. Ночи здесь всегда были звездными, зимы довольно теплыми, летние месяца — нежаркими и очень плодородными. Земля, усыпанная изумрудной травой, щедрая, скот жирный и ленивый, добыча, ютившаяся на горных склонах, сама летит в лапы. По утрам голубоватый туман, вечерами — рыжие и алые закаты, каждый из которых занимает отдельное место в сердце любого, кто когда либо бывал в Долине Папоротников. Эдельвейс любила её, любила также сильно, как родную мать, и потому уговорила мужа поселиться именно здесь, едва они поженятся. Дракон, приехавший из второго самого крупного по населению города, Гнейс не возражал — он всегда мечтал избавиться от городской суеты и утонуть в иной суете, неспешной и тихой, какая бывает в провинциях и деревнях.       Там робкая, пугливая и тихая Эдельвейс убегала от дворовых дракончиков, которые просили её украсть у Сокола пергамент, не то они её поколотили. Там же выросшая Эдельвейс провела пять лет замужества. Даже когда кровавая междоусобица, вспыхнувшая из-за песчаного наследства, охватила Пиррию, она продолжала жить этой жизнью, считая, будто ни её, ни Гнейса это не касается. Она была не боеспособной, это знали все в округе, Гнейс же вечно жаловался на боли в суставах, несмотря на свой довольно молодой возраст, поэтому Эдельвейс была уверена — на её новую семью взор королевы Пурпур больше не падет. Они планировали ребёнка, откладывали на беззаботную старость и надеялись, что и конфликт, который ураганом проносится по территории драконьих племен, скоро закончится, не затронув их жизни, их оторванной, никому не нужной жизни.       Ведь кому нужны конкретно они, правда?       — Хочу ребёнка, — твердила Эдельвейс то Гнейсу, то Ласке. — Хочу доченьку или сыночка, чтобы они получили иное детство, детство без лишений и нужды. Я не хочу чтобы они были обязательно красивыми или умными, милыми или здоровыми. Лишь бы были, лишь бы выросли, стали настоящими драконами, прожили свою жизнь…       Мама понимала, о чем она, любая мать или дракониха, которая поняла, что хочет завести детей, понимает это:       — Всё получится, будь уверена! Дорогая Эдельвейс, рядом с такими родителями, как вы, дракончики вырастут настоящими героями, самыми честными, правильными и храбрыми небесными из всех небесных!       Гнейс был настроен скептически.       — Ты ведь понимаешь, что это не только мечты о славном будущем, но и ответственность? — он не говорил прямо, однако Эдельвейс все понимала: у нас под носом идет война, какие дети, да ещё с такими родителями — у одного к двадцати годам уже суставы болят, другая, давайте честно, мелковата для небесной и летает хуже всех в королевстве. Видя изменения на её мордашке, Гнейс тушевал, пытался исправиться, хотя, стоит признать, ничего грубого не говорил, все по фактам, все предельно честно. — Мы живем в очень странном мире. И случиться здесь может всякое. Но ежели случится так, что у нас появятся дети, я буду самым счастливым драконом в мире, но и самым беспокойным: ведь это каждую ночь укачивать их, успокаивая, пока они требуют еды и жалуются на зубки, это их первый день в школе, первая влюблённость и первая драка…       Эдельвейс не переставала мечтать. Тем более, раз Ласка верила в неё, а Гнейс так пекся о даже не родившихся дракончиках, значит, она окружила себя правильными драконами — Ласка будет прекрасной бабушкой, Гнейс лучшим отцом, какого можно пожелать: строгим, но справедливым, беспокойным, от того и сильно любящим.       Ведь кому нужны они, её семья? Никому. А раз так — всё получится. Её дети вырастут в Долине Папоротников, будут слушать по ночам сказки своего покойного деда и знать, ощущать каждой своей чешуйкой, что их любят и ценят, и если им будет грозить опасность, семья встанет на их защиту.       Она ошиблась. Она ошиблась во всем.       И теперь стоит здесь. Она приходит сюда каждую субботу ближе к закату, ведь её возлюбленный муж обожал закаты уничтоженной Долины Папоротников. И так много-много лет, что бессмысленная кровавая война за песчаное наследство убивает драконов, она приходит к мемориалу с гвоздикой за ухом.       В тот вечер лил дождь, и прозрачные чистые капли стекали с пышных крон, точно рассыпаясь, разделяясь, покуда каждая из них бежала по зеленым листьям. Заход солнца казался рубиновым, как хрустальный сосуд, наполненный вином, и желто-оранжевый свет просачивался сквозь алое зарево, разбрасывая по земле длинные тени. Звери прятались в норки, птицы глубже зарывались в дупла и гнезда, с востока двигались небесные войска — туча, что могла бы посоревноваться по размерам с Яшмовой горой, готовилась накрыть собой Южный Регион Небесного королевства. Она двигалась к горе, усыпанной с одной стороны могучими секвойями, с другой — приземистыми ясенями, в череде которых затесался маленький, неприметный мемориал. Черная плита, на которой возвышалась такая же черная статуя дракона, в голове которого, вылетая из глаз и распахнутой пасти, горел огонь, была усыпана белыми гвоздиками — новыми и старыми.       Эдельвейс положила свой цветок к остальным, села и заглянула в морду неподвижному воину: статуя была такой древней, что давно покрылась трещинами и потеряла первоначальный блеск, словно перед самой установкой её намазали воском. И потому, глядя на неё, дракониха ощущала себя специфически, точно перешагнула грань между настоящим и прошлым и переместилась на многие годы назад. Она была драконихой того поколения, когда небесные воевали с кем-то ещё — может, с земляными, может, между друг другом. И ни о какой войне между всеми племенами и речи не шло, как не было в планах самых далёких предков самой Эдельвейс.       Гнейс ушел. Он ушел в объятия другой, но не предал её, не обманул, ибо объятия те принадлежали войне, и дракониха знала — крылья у неё железные, когти огненные, поцелуи на вкус, как земля вперемешку с трупным ядом. Она не винила его. Не злилась, а если и злилась, то злость давным-давно ушла, и вместе с ней пропали и прочие темные и светлые чувства. Осталась пустота, выедающая в груди бездонную дыру. Осталась тоска, не имеющая ни срока годности, ни имени.       — Вернись же, родной, — промолвила Эдельвейс, и её тихий голос взвился к холодным небесам, которым безразличны льющаяся кровь и боль тех, кого оставили ждать. Ещё год назад Эдельвейс предлагали признать мужа погибшим, но она отказалась. Она знала, если потерять надежду, любимый не вернётся, но также отвратительно четко знала и другое — любой надежде свойственно не оправдываться, а драконам — внезапно умирать.       Сзади послышался хруст. Она не обратила на него внимания. Не обратила внимания и на высокую статную небесную, вышедшую из густой древесной тени: ты была в фиолетовом припыленном плаще, с золотой сеточкой на голове, в которой, как в паутине, каплями росы запутались крохотные кристаллы. За ухом у неё также лежала белая пышная гвоздика, и её небесная положила возле прочих, и, словно подражая Эдельвейс, неподвижно застыла. Вот только если у Эдельвейс мордочку перекосило, как будто из неё болезненно вылавливали остатки жизни и любви, то другая небесная оставалась невозмутима. Гордо вздёрнутый подбородок, блеск янтарных крупных глаз на худой морде, длинные чуть изогнутые рога, переливающиеся в неярком свете, как необработанный сланец… Все выдавало в ней особу знатного рода.       — Ваш муж жив или мёртв? — спросила Эдельвейс, чтобы разбить испугавшее её молчание.       — Я не знаю, — слова драконихи повисли между ними, как камни. После долгой паузы она спросила: — А ваш?       — Понятия не имею. Надеюсь, что да.       Печаль на миг наполнила взгляд незнакомки.       — Хотела бы я сказать также. Но, возможно, лучше им всем умереть: иначе, если кто-то и вернётся, то не наши мужья, а совсем иные драконы.       Эдельвейс не обиделась и не разозлилась, услышав подобное. Все больше драконих выражали именно это желание: подарить любимым смерть, лишь бы они не мучались, вспоминая пережитый ужас, не кричали от невыносимой боли в застарелых ранах и от тоски при мысли об утраченных конечностях. Некогда Элельвейс сама чуть не поверила в это: пусть уж лучше Гнейс не вернётся, чем вернётся, но полностью изменившимся, познавшим голод и холод земли, ожоги и раны… вкус крови и лёд остывшей плоти. Однако что-то не позволило, вытащило обратно. Возможно, надежда, которую мама передала ей, та надежда, сохранившаяся и после смерти отца. Возможно, любовь, столь сильная, что позволяла смеяться и радоваться, несмотря на треск рвущегося сердца.       Стало тихо. Только плакал дождь, скапливаясь в корнях деревьев и скатываясь с зеленых листьев.       — Как думаете, — начала Эдельвейс. — А война вообще кончится?       Дама пожала плечами.       — Нет, наверное.       — А в драконят судьбы верите?       Она задумалась. Не дрогнул ни один мускул на её лице, не изменилось его выражение, однако Эдельвейс шкурой ощутила темную тяжелую тучу, накрывшую душу драконихи, тучу раздумий, надежд и сомнений.       — Верю, — наконец ответила та. — Не верю только, что глупые, не видевшие мира малолетки способны разнять кровожадных королев и найти моего мужа душевно и физически здоровым, если он ещё жив, — с этими словами она обернулась к собеседнице, осмотрела её, дракониху низенькую и пухлощекую, больше похожую на земляную. От этого взгляда Эдельвейс стало некомфортно, и показалось, что сейчас дама скривится и отвернется. Но она спросила: — Как вас зовут?       — Эдельвейс.       — А вашего мужа?       Она назвала и его имя. Тогда дракониха прикрыла глаза, вздохнула и села. Крыло её плавно легло на лепестки гвоздик, засохшие и нежные, старые и совсем юные. Вид у той сделался печальным, нет, несчастным — таким неприкрыто, откровенно, чудовищно несчастным, будто её любимый только сейчас сообщил, что собирается покинуть дом и отправиться в место, откуда живым может не вернуться. Сердце Эдельвейс сжалось, но подойти к ней поближе она не осмелилась, точно, если сделает шаг — войдет в её личное пространство, порвет тонкий мыльный пузырь, в котором эта бедная богатая дракониха могла почувствовать себя в безопасности.       — Я Журавль, — произнесла она наконец. — Моего мужа зовут Скала. Мою дочь — Жаворонок. Они вместе ушли. Вчера мне сообщили, что Жаворонок была убита в стычке с ледяными: на северном пограничье земляным потребовалась подмога, так как морские, объединив силы с изгнанным гарнизоном песчаных во главе с Ожог, единым фронтом атаковали их лагеря. Сказали, бой велся ожесточенный, и она умерла в нём героиней.       Голос сорвался, упал в бездну безмолвия, отвратительно липкого, подобного крови, и Эдельвейс показалось, слезы скопились в её горле и сдавили дыхательные пути. Журавль с виду осталась бесстрастной, спокойной, но то оказалась тоненькая, хрупкая маска — будь у Эдельвейс чуть больше смелости, она бы коснулась её когтем и разбила. Она видела напрягшиеся мышцы, видела блеск в глазах Журавль. Она видела отражение её мыслей, и от созерцания подобного маленькой небесной стало невыносимо также, как от разлуки с Гнейсом.       — Моя… моя дочь умерла героиней.       — Верю, — Эдельвейс солгала: она не верила, что на этой войне существуют герои. Там могут быть жертвы обстоятельств, обездоленные, которым нечего терять, безумцы, убийцы, потерянные, обманутые, лгущие, предающие, влюбленные, живые и мертвые. Только героев там нет. И Эдельвейс это знала, это знали все, но как скажешь об этом убитым горем родителям, супругам и детям? Вот именно. И потому Эдельвейс всегда соглашалась, понимая: и сама она в глубине души хочет видеть в Гнейсе не обманутого дурака, а героя, альтруиста и патриота Небесного королевства.       Журавль вонзила когти в землю.       — Но я не понимаю, как можно стать героем, если ты ничего не защищаешь, если борешься за интересы совсем незнакомой, иноземной принцессы, — продолжила она, и с каждым словом её дыхание учащалось, и некая грань, отделяющая безумие и здравомыслие, стала таять. Эдельвейс слушала её, затаив дыхание, и пусть она все ещё морщилась, сдерживая рыдания, пусть выглядела крохотной и жалкой по сравнению с этой прекрасной статной особой, она оказалась куда спокойнее и крепче. Как камешек рядом с рушащейся от урагана горой. — Как можно умирать… Черт знает за кого… — она пошатнулась, и Журавль наконец прорвало — из неё брызнули слезы, и ровный голос превратился в отчаянный вой: — И не вернуться к маме?..       Она не знала.       Она ошиблась насчет всего, потому что ничего не понимала и не знала, потому что не верила. И теперь боялась сказать новую открывшуюся для себя правду, как боялась даже предположить ответ: действительно, как можно уйти, оставить маму одну, и умереть, умереть, зная, что ты оставляешь самую родную дракониху на свете с подобным горем на сердце?       «Ты же хотела, чтобы они умерли», — подумала Эдельвейс.       Нет. Журавль не хотела их смерти. Она не хотела, чтобы вместо её любимых, её родных вернулся кто-то другой — тень, отравленная войной, тень без имени, без любви, без прошлого и будущего. Для неё желать смерти — это желать возвращения тех самых Скалы и Жаворонка, которые уже никогда не вернутся. Вот такая нелогичность. Вот такой парадокс, такая пугающая, перевернутая реальность, где смерть сравнима с милосердием.       Эдельвейс же пожелала ей, чтобы Скала вернулся здоровым и живым, чтобы драконята судьбы лично выволокли его с поля боя, обработали раны и помогли дойти до Журавль. Чтобы позже они вместе оплакали дочь. Чтобы смирились с утратой и исцелились, сколько бы ни ушло на это времени.       Громыхнуло. Дождь полил сильнее.       А потом солнце исчезло под вой убитой горем матери.