Часть 1

В Отрадном всё так же воняет говном и сырой землёй, и так же каким-то особым запахом панельного района, его пыли, нагретой весенним солнцем. Длинные мартовские тени, бесконечные мартовские лужи, снега-ручьи, сугробы, чёрные и пошлые, как сама бесконечность… Желто-серые дома, ветвистые деревья, и — голубое небо в их проёмах, в их лапах и взглядах, в их окнах и стёклах. И всё это фоном для бесконечно уродливых и разнообразных балконов-лоджий, оскалившихся решетками в приступах немого приступа безумия, одинакового для всех, но улыбающегося по-разному; да, только в районах — спальниках дома по-настоящему беззубо, как дворняжки, улыбаются: и ласке солнца, и дождю, и туману, как скалятся и снегу с ветром, и граду, и — голубому небу марта, которое заглядывает в них в вечерний час, — показать себя и посмеяться над ними, жалкими осколками вселенной; такими же пошлыми, как прирученная кем-то вечность. Старой телефонной будки возле одинокого коричневого подъезда уже нет. Она не нужна, она — прошлое. А о прошлом нам напоминает только весна, серая весна городов под пепельно — голубым небом. Или наоборот… В стёклах пепельных панелек порой отразится такая глубокая небесная синь, что хочется раствориться в ней. А солнце по-прежнему светит, уже низкое, мартовское вечернее, и дворы зарастают тенями, дома — бликами, а кусачий холодный ветер торчит изо всех углов, выглядывает, вытягивает; дышит. В местах своей молодости я ненароком всё же ищу лица бывших знакомых, — я-то уехала, а они остались, остались в этом серо-коричневом районе, наедине с его прелестями и мерзостями. А я — я уехала, но вот сейчас вернулась, — заглянула посмотреть, как солнышко в окошки, — что здесь теперь, и как, спустя почти двадцать лет. И потому я с лёгкой грусть думаю и пишу о старости; вот она — плетётся с пакетами из магазина, некрасивая и обрюзгшая, или — курит сигарету где-то у угла: в глазах — пыль, в мыслях — ночь, в облике — память. Моя память. Возможно, именно с этой курящей тёткой я сбегала на переменах перекурить в далёком прошлом тысячелетии, или с той, тащащей сумки, я сплетничала за кулисами школьного актового зала… Кто его знает? Я опускаю глаза и прохожу мимо. Мне интересно место, а не его обитатели. Его дух, а не призраки бывшей молодости. Да и узнала бы я знакомых, останься они молодыми, встреть я их сейчас? Потому что… Очень скоро мы станем старыми, и серо-коричневые пятиэтажки опустятся ещё ниже, ещё тоньше и тускнее станут тени, а прорехи нашей памяти зарастут быльём, или расширятся до чёрных пропастей… И всё же в Отрадном очень часто пахнет дерьмом, но потом вдруг повеет сладкой выпечкой, или дорогими духами, и кажется, что уже в марте распустились цветы твоей души, и что-то серо-голубое из детства вновь теплится в старых окнах, а солнце поёт с тенями, перебирая лучи, лужи, звеня ручьями… Навсегда вплетая нас в минувшую глубину. Когда-то детство казалось нам призраком, что никогда не покинет наш дом и двор, никогда не осыпается позолотой, и мы читали и мы мечтали, и мы любили эти вечерние часы больше остальных, сильнее прочих… Но стоит песчинке времени упасть на дно любого, полного или пустого, бокала молодости, и всё мы покорно уходим в тень, в воспоминания, и растворяемся в их белом сне. И всё-таки в старых панельных районах по-прежнему пахнет приключениями. И дерьмом. И бензином. И выпечкой, простуженной бессмертным ветром давно минувших дней.