Пролог. Дом с алой черепицей.

«Я слишком хорошо знаю свои недостатки, чтобы требовать взаимной любви» - Чарльз Буковски. Вдали от шумных дорог, от суетливых прохожих и любопытных зевак, ещё двести лет тому назад, средь сосен и дубов, будто царапающих своими могучими кронами небо, появилось поместье с белыми стенами, с алой черепичной крышей и садом, где, поговаривает народ, даже зимой цветут кусты благоухающих роз. Шли годы, за ними столетия, чище и громче становилась Темза. Поколения сменялись поколениями, район Уэмбли раз был полон приветливых соседей, иной – совсем пустел. Однако дом с алой, словно вино черепицей всегда был неизменен. Даже потрескавшиеся стены и плющ на крыше ничуть не портили вид поместья. Оно, словно фарфор, с годами становилось ценнее, а воспоминания о нём – светлее. А в фарфоре-то каждому поколению, радостно отворявшему дверь в поместье, кажется, во всём свете не нашлось бы равных. Блюдца с расписной каймой, хрупкие чашечки, грациозные статуэтки, казалось, ожили и породнились с фамилией. Признаться, и самому Мейсону Флоу говорили, словно он, как фарфоровая статуэтка, осанистый и чрезмерно изящный. Негоже наследнику семейных дел Флоу, что столь долго строили вокруг себя целый мир, состоящий из каолина , быть таким изнеженным. Однако у него, казалось, отнимался слух, стоило лишь издали заговорить об этом. Он мило улыбался и учтиво кланялся, благодаря собеседника за столь точную оценку. В прочем, господин Флоу был, можно сказать, эталоном управленца семейных имений. Вежливый, кроткий, чистоплотный. Каждое прошлое поколение желало видеть именно такого наследника поместья, гордо несущего их фамилию. Однако был изъян, что терзал сердца домочадцев, стоило им задуматься об этой муки, пришедшей на душу Мейсона, да и их душонки вместе с ним. Он будто совсем не умел любить. Казалось, прекрасные амурные чувства разбивались о незримые острые скалы перед ним. Может, он не знал, быть может, не желал знать о прелести этих чувств, однако Мейсон даже не думал о том, чтобы с нежностью и лаской смотреть в игривые девичьи глаза. Подчас казалось, будто бы с чуткой душой Мейсон смотрит лишь в зеркало: он аккуратно приводил в порядок причёску, заботливо надевал перчатки и с гордостью глядел на блестящие запонки, что никогда не смели неловко выглядеть на белоснежной рубашке. Дверь скрипнула, на пороге стояла пожилая женщина с широкой улыбкой на лице. У неё был ласковый прищур и через толстые линзы пенсне глаза её, кажется, сияли, играя на солнце. Женщина поправила подол фартука, сложила руки на груди и воскликнула: - Господа-товарищи, вы только взгляните на сие явление! Хотя, впрочем, такой марафет у нас каждое утро, хоть экскурсии води. Однако, смею отметить, что сегодня выглядите вы опрятнее обычного. Не уж-то мой воспитанник собирается на встречу с эдакой милейшей особой? – сказала она, а затем посмеялась. Господин Флоу, пытаясь сокрыть свое веселье, сперва взглянул на обувь – всё ещё блестит, на перчатки – идеально белые, словно из лазарета, на запонки – также безукоризненно выглядят. Затем Мейсон поправил на носу очки и сказал: - Доброе утро, госпожа, - медленно поклонился Мейсон, однако очень быстро не совладав с собой, стал тешиться и сквозь смех продолжил, - возвращаясь к вашему вопросу, работа, госпожа Шашкина, работа. Она мне и муза, и фаворитка, а порой, и сварливая жена, - Мейсон откланялся и неспешно ушёл. Шашкина посмеялась, затем, горестно вздохнув, посмотрела на Мейсона, провожая его взглядом. Падали на тротуар капли дождя, собираясь в маленькие лужи, где-то в дали насвистывал ветер, и хмурилось небо, словно усталый рабочий, для которого каждый день плох пуще прежнего. Но все-таки, до чего хорош был Лондон по утрам! Распевают свою трель птицы. А на мостовой гудят авто, всё так чисто и невинно. Наполнено той самой целомудренной чуткостью, можно сказать детской душою. Дамы, вежливо совершающие реверанс, господа, учтиво кланяющиеся благородным особам. Всё было столь прекрасно, столь удивительно. От восхищения Мейсон сомкнул веки, посильнее сжал в руках трость и глубоко вдохнул. Воздух был свеж, но столь же сырым, имел терпкий аромат и слегка морозил щеки. Вдруг прозвучал глухой звук удара. В ушах зазвенело и когда Мейсон открыл глаза, в них всё ещё было мутно. «Вот ведь оказия… Опять синяки, да шишки будут» - подумал Мейсон, глядя на возвышающийся пред ним фонарный столб. Лбище пронзила жгучая боль, юноша хотел было ровно встать, однако ноги его были слабы. Порыв ветра, унесший с собой некоторые листы из записной книжки господина Флоу, все-таки заставил его встать. Ловко подхватил Мейсон несколько листков с неосторожно исполненными расчётами, затем спрятал их. В то время, как он ещё перелистывал тетрадь, почудилось ему, словно бы кто-то за ним наблюдает. Не отводя своего взора, следит за каждым его движением. Юноша поднял глаза. Сперва взглянул на тротуар, затем на проезжую часть, как неожиданно для самого же себя, украдкой посмотрел в окно ближайшего дома. Там сквозь тусклые окна на него смотрела весьма милого вида девушка. Косы её были цвета точно шоколадной помадки, а очей, интереснее Мейсон, кажется, не встречал. Но была она одета в обноски, худа и по телу её пробегала дрожь. Господин Флоу захотел приглядеться получше, однако стоило ему встать ближе, как незнакомка быстро юркнула в тень комнаты. Как удивительно. Какая скромность и в тоже время чуткость. Мейсону тут же представилась вся ее загадочность, что нашла свою апогею в бальном зале. Тёплый свет, спокойная тихая музыка, от которой на душе так и теплится нечто приятное. Она стоит в центре зала, одетая в пышное белое платье с кружевами, с кринолином и, украшенное шёлковыми бантами. По плечам её скользит голубая шаль, а на шее красуется жемчужное ожерелье. Она двигается легко и изящно, демонстрируя каждый кусочек своего недурно сложенного тела, ланиты её такие острые, кажется, о них можно порезаться. И до чего же она целомудренная, скромная, загадочная. Как это, однако, интересно – толковать о том, почему она ведет себя так, а ни иначе, что же она делала в том доме, откуда она. Но одно Мейсон знал точно – таких интересных девиц он ещё никогда не встречал. Рассуждения Мейсона прервал возглас: - Господин Флоу, уж без минуты восемь, не по вашей это моде, опаздывать, - был то старый бухгалтер месье Андерсон. Взрослый, верный, преданный, правда, выпивоха, месье Андерсон был единственным, кто с воистину солдатским спокойствием выносил пылкий характер старшего господина Флоу и через чур нежный темперамент нынешнего управленца семейных дел одновременно. И пусть не любили в семье таких разгульных господ, но и отказаться от помощи Андерсона никак нельзя было. - А это что у вас? Опять против вашего благородия столбы восстали? – ехидно спросил Андерсон. Мейсон стыдливо отвел взор в сторону, неловко кивая. Затем, слегка притронувшись к синяку, спросил: - А как же дела мы ведем, господин Андерсон? Все ли хорошо? – голос его прозвучал точно гром средь ясного неба, Андерсон скривился и, со злости почти ломая себе пальцы, ответил: - Как же дела? Как? Ces ignorants ont cassé au moins trente tasses en porcelaine! Comment est-ce possible? Quelle impertinence! (Сноска: Франц.«Эти невежды разбили по меньшей мере тридцать фарфоровых чашек! Как так можно? Какое нахальство!») – господин Андерсон имел при себе еще одну вреднейшую привычку, стоило ему понервничать, как сразу же переходил он с ясного всем английского на французский, из-за чего не каждый имел гордость, понимать, о чем он толкует. Мейсон, стараясь не думать о том, чтобы вновь пожурить месье за эту манеру, стал отвечать по-французски: - Тридцать чашек? Как же это могло случиться? Какая досада, извольте внести это в отчет, когда окончите, будьте добры, доложите мне. За несколько верст услышали два господина высокий юношеский голосок Чарли, кабинет-секретаря. - Господин Флоу, вас уж наш премного уважаемый партнер из России ждет. Просит вас, ваше благородие, - Мейсон сам нанимал Чарли, он ему безусловно нравился своей вежливостью, учтивостью и исполнительностью, но был он до ужаса нервным молодым человеком. Уж сколько раз приходилось вызывать врача, чтобы привезти Чарли в чувство. Работать с ним было приятно, но весьма страшно. - Господин Флоу, как смогли вы опоздать? Знаете ли, всегда видел в вас идеал, не смеющий даже припоздниться, - озадаченно сказал господин Венсовский, искренне иль шутливо восхищавшийся той удивительно-правильной, по-детски желающей на век остаться такой же безупречностью Мейсона. До сего дня казалось, словно бы Лондон вскоре падёт, ежели господину Флоу случиться опоздать. - Ваше благородие, даже не знаю, как сие могло выйти. Признаться, оправдания моему фамильярству не сыскать, - извинялся господин Флоу, приглашая коллегу в кабинет. Дверь закрылась перед господином Андерсоном и Чарли. «Изумительное спокойствие, кажется, Темза выйдет из берегов, а на лице господина Флоу будет сиять белоснежная улыбка. - стал рассуждать Андерсон, - И как он, главное, при таких блестящих манерах до сих пор не сыскал избранницы, неясно», - добавил он. «Мне, например, все ясно. Господина Флоу непосредственно избранницы не увлекают», - улыбнувшись, сказал Чарли. «Вам, господин Свит, лишь бы все опошлить», - буркнул Андерсон. «Мне-то? Забавно, и это мне изволит сказать месье, что к каждой юбке господина Флоу желает приставить» - белокурые волосы Чарли от злости, казалось, стали закручиваться в упругие узлы, точно пружины. «Я забочусь о юноше! Почти тридцать лет, а дамы сердца все не нашел, Отец его золотым человеком был, в таком возрасте я уж и Мейсона, и братца его нянчил. А здесь-то!» - Андерсон всплеснул руками, но вдруг украдкой взглянул на часы и, словно осознавая нечто важное, засуетился и, кивнув господину Свиту в знак прощания, быстро ушёл в противоположном направлении. Чарли тяжело вздохнул, топнул каблуком и, покрепче сжав в руках ценные бумаги, побрел по коридору. Мейсон, пусть и пытался, как и часто бывало, забыться в работе, однако никак не мог этого сделать. Неясный и чарующий образ бледнолицей девушки не переставал всплывать пред взором. Она была такая удивительная, непохожая на иных леди, что когда-либо встречались господину Флоу. Какой взгляд, какая скромность. Papa (Сноска: Франц. Папа (в разговорной речи)) только и твердил о том, что истинная миледи, чарующая сердце джентльмена, непременно обязана быть скромницей. Чудно, однако именно таковой она Мейсону и показалась, скромной голубушкой, а не задыхающейся от собственного крика грачихой. А между тем не переставала стучаться, словно из-под самого ада в душу иль в голову, нелегко было понять то, боль, режущая и беспощадная. Верно, это всё из-за удара, но казалось, словно бы не лишь он в том виновен. Господину Флоу уж не раз приходилось сталкиваться с подобными хворями, и он знал, что ничего хорошего они не предвещают. Одной, иной оказии ждать не приходилось, они и безо всякого приглашения приходили. Дождь окончился и по улицам текли ручейки грязной воды, ветер, завывая, тревожил тоненькие липы, приклоняя их почти к самой земле, однако пышные вековые дубы он не смел тревожить, лишь слегка развивал листья на них, будто учтиво говоря: «Прошу прощения за беспокойство, Ваше Превосходительство». Была уже глубокая ночь, разгуливать по улицам Лондона в такой час – не самое приятное времяпрепровождение, однако за годы Мейсон навострил взор, научился гулять в полумраке. Ему в сие занятие непременно помогала трость. Казалось, обыкновенная лишь чуть более ухоженная палка. Набалдашником служил гладкий шар цвета кости, а сама эта «палочка» была рыжей. Приятный цвет, безусловно, однако не самый обыкновенный для дерева. Трость издавна была самым дорогим для семьи Флоу. Никто уж и не вспомнит, откуда она. Быть может, это – подарок одному из былых управленцев имений, быть может, трость приобрели специально. С годами на ней оказалось немало царапин, даже такое множество, что о трости можно было с лёгкостью сказать: «на ней живого места нет». Нередко и Мейсону, и отцу его, и деду говорили, что пора отдать сей антиквариат в музей во имя истории, но таковы всегда получали отказ. Трость слегка трещала под рукой Мейсона. Невооружённым глазом было видно, что она не для человека с несколько аршинов. Но, признаться, Мейсону даже нравилось подчас слушать потрескивание её. Он затихал и внимал каждый миг, что проводил с нею. Тишину его прервали. Что-то очень похожее на девичий крик стало раздражать его слух. В ушах послышался звон и биение сердца. Господин схватился за грудь, она страшно болела. Дыхание переливалось и в глазах уже почти не виднелись зрачки. Как вдруг Мейсон услышал звонкое «Кар!». Была то глупая ворона, чей крик напоминал плач. С иной стороны смотрела птица так строго, что в чёрных, словно гуталин глазах возможно было прочесть: «И кто из нас глупее, трус?». Нечто весьма тревожное и горестное появилось на сердце. Нежданно словно бы и ветер стал холоднее, стал громче завывать. Казалось, что ныне он, обретший силу, власть и храбрость, забыв об учтивости, стал больно толкать и вековые дубы в самую их больную спину. Господин Флоу шагнул дальше, но вновь услыхал крик, на сей раз был он громче. Господин стал выходить из себя, махнув перед собой тростью, он неловко сказал: - Где же ты, плутовка? – однако вороны вблизи не оказалось Мейсон услышал лишь хлопанье крыльев где-то в глубине улицы, изрядно дальше него. А звук становился всё громче, и более, на сей раз нельзя было не спутать его с чем-то, кроме девичьих слез. Притом слезы те были какими-то томными и мучительными. А вой всё нарастал, он проходил в самое сердце, разрывая его на мелкие кусочки. По телу бежала дрожь, а жар лихорадочно охватывал всё тело господина Флоу. На висках выступили испарины, раздражающие лицо. На миг он остановился и понял: плач исходит из дома с тусклыми окнами. Он хотел было уйти, ведь страх по своему обыкновению оказался выше господина Флоу, но неясный образ девушки стал перед ним. Он представил себе её косы шоколадного цвета, её голубые глаза-бусинки, белое платье с голубой шалью, с жемчужным ожерельем, украшающим фарфоровую кожу, острые и тонкие, словно скальпели ланиты. Томный, выразительный взгляд, почти впившийся ему в душу. Юная леди повела его за собой, она так и заговорила с ним, пусть он и не видел её: «Идём со мной», - столь нежно и игриво, но благочестиво. Мейсон уж не помнил ни где он, ни что делает, он и самого себя забыл. Воображение стало рисовать всё более и более невозможные картины. Нет, он не может допустить горьких слез его незнакомки, сам не знает, почему, однако не может. Он пытался поверить в то, что это плачет горничная, разбившая любимую вазу хозяина, что это кухарка, которая рассыпала соль, что это прачка, застиравшая рубашку до самых дыр. Однако было уж слишком поздно Мейсон оказался перед забором, по ту сторону наблюдая. На зеленой траве сияли мелкие капельки алой крови, которые в полумраке казались маленькими ягодами брусники. Грязная и измотанная девушка, вставши на колени, молила: «Простите, ради Бога, простите». Глаза ее покрывала тряпка сероватого цвета, чрез которую она совершенно ничего не видела, потому смотрела слегка в бок и Мейсон сумел разглядеть черты ее лица. Была то непременно девушка что встречалась ему прежде. Но догадаться было нелегко: худые очертания ее фигурки были столь истерзаны, что более походили на острые сучья деревьев. Кожа при лунном свете казалась совершенно прозрачной. Волосы были похожи на бесформенный куст, колкий, по которому ползли жуки, ветвились там, вили свои гнезда. Ноги были закованы в кандалы, и кожа в тех местах протерлась до самой плоти. Грязное лицо, замаранное не только в земле, но и в красной крови, более походило на звериную морду. Она и вовсе будто потеряла все человеческое, что было в ней. Превратилась в маленького бездомного зверька, голодного и усталого. А хищник так и возвышался над своей жертвою. Хищник, одетый в элегантный костюм, в оксфорды, на которых блестели алые пятна, и в венчающий шею галстук, завязанный байронским узлом. Словом, зверь сей был точно как человек, но в, кажется, стони раз хуже любой дворовой собаки, злой и отвергнутой всеми. В руках он держал плеть. Черную, хлесткую, скользящую по коже юной леди. Плеть свистела в унисон ветру, подбадривая его страшную песнь, будто убеждая в правоте его же деяний. Мейсон побледнел, он не сумел сделать ничего, кроме того, чтобы стоять, потупив взгляд. Вдруг губы его приоткрылись и он тихо проговорил: «Что вы себе позволяете, сударь?». Плеть выскользнула из рук зверья. Он обернулся, во тьме, будто автомобильные фары сияли его глаза. Он скалил свои клыки в улыбке. Лицо было перепачкано в крови, потому он сперва вытер его, затем пользуясь исступлением господина Флоу, неспешно вышел из двора и достал из рукава своей рубашки небольшой перочинный нож. Мейсон и опомниться не успел, как почуял едкий запах метала и крови. Он оказался прижат хищником к ближайшему дереву и никак не мог выбраться. Сколько бы он не старался, мог лишь нескладно двигаться. - А вы что себе позволяете? Вас разве не учили тому, что подслушивать нехорошо? – оскалился зверь. Мейсон, тяжело дыша, вспомнил о своей трости. Секунда и он уже с криком оттолкнул покушавшегося от себя, сильно упершись наконечником ее в живот мучителя. - Не медля, прекратите это! Я вызову полицию, - испуганно пролепетал Мейсон, он ни на что не надеялся, голос его звучал так высоко и вовсе не убедительно. - Полицию? – изумился господин, поднимаясь на ноги, - Так вы от Лезвия? Не думал я, что он посылает столь… Приятных особ. А вы за девчонкой? Я ее сейчас же отпущу, ваше благородие. Девушка, все еще скованная, услышав разговор, не поверила своим ушам. Ей стало еще хуже, чем прежде. Она уж не могла ничего сделать и бессильно вымолвила: «Отпустите?».