Часть 1

      То, что я сейчас расскажу, чистая правда. Всё произошло именно так.       Примерно лет десять назад, я вынужден был остановиться в Лос-Анджелесе на моём ухабистом пути домой. Дело было зимой, но несмотря на это, погода в Калифорнии радовала теплом. Зато в Англия оказалась во власти туманов и метелей, поэтому самолёты там не приземлялись. Каждый день я названивал в аэропорт, и каждый день мне давали от ворот поворот, предлагая ещё подождать.       Так продолжалось почти неделю.       Мне тогда только-только перевалило за двадцать. Оглядываясь сегодня на всю мою жизнь, прошедшую с тех пор, я испытываю неловкость, как если бы получил от кого-то непрошенный и незаслуженный подарок: дом, жену, детей, признание. И честно говоря, лично моей заслуги в этом никакой нет. Если правда то, что каждые семь лет всякая клетка нашего тела отмирает и заменяется новой, выходит, я в самом деле унаследовал свою жизнь от другого, уже мёртвого человека; и все прегрешения тех дней прощены и похоронены вместе с ним.       Итак, я застрял в Лос-Анджелесе.       В те времена город этот был для меня совершенной загадкой; я и теперь не могу сказать, что понял его. Я знаю Лондон, и Нью-Йорк, и Париж: по ним можно бродить, ощущая, чем они живут в этот день и час, можно проехаться на метро, семимильными шагами минуя кварталы и наблюдая за жителями, копошащимися в подземке.       Но Лос-Анджелес — город автомобилей. Тогда я вообще не водил машину; я даже сейчас на автомобиле по Америке ни за что не поехал. Так что все воспоминания о Лос-Анджелесе для меня связаны с поездками в чьих-то чужих машинах, без всякого представления об облике города, об отношениях между людьми и самим местом. Ровные дороги, постоянное повторение форм и объёмов, поэтому, когда я пытаюсь вспомнить город в целом, в моей памяти всплывают лишь бесконечное пространство маленьких огоньков, которое однажды ночью простёрлось передо мной с холма в Гриффит-парке, во время моего первого пребывания в городе. Один из самых прекрасных видов, открывшихся мне с такого расстояния.       Память — величайшая шутница. Возможно, есть люди, чьи воспоминания словно высечены в граните их черепа, где ежедневно фиксируется их жизнь во всех деталях, — но я к таким не отношусь. Моя память — путаное нагромождение отрывков и фрагментов, криво сшитых: то, что я помню, запечатлелось без изъянов, в то время как иные обстоятельства и события совершенно потерялись. Но только не то, о чём я собираюсь рассказать… Та встреча будто бы перевернула всё во мне, сделала кем-то совершенно иным.       А ночью Лос-Анджелес — это сплошная роскошная игра огней и тени.       Я стоял на тротуаре возле отеля, будучи не в состоянии войти обратно в здание. Я не был голоден и не хотел выпить. Не было никакого желания ни почитать, ни поговорить. Я боялся уйти слишком далеко и потеряться, ведь путался в бесконечно повторяющихся темах города, раскинутых вокруг, как сети паутины. Центр Лос-Анджелеса иногда до сих пор представляется мне не чем иным, как шаблоном, составленным из одинаковых блоков: бензоколонка, несколько домов, мини-молл (пончики, изготовление фото, прачечная-автомат, фаст-фуд), и всё это повторяется, как в гипнозе; а мелкие отличия лишь подчёркивают неизменность конструкции.       Вспомнив губы, которые целовал последними, пошарил в кармане пиджака и достал пачку сигарет. Покурив, выпустил сизое облачко в теплый ночной воздух.       Неподалёку от отеля тянулась в небо чахлая пальма, и я решился, держа её в поле зрения, немного пройтись и поразмышлять, покуривая, хоть и был слишком опустошен. Я чувствовал себя абсолютно бесплотным и печально одиноким.       Примерно в квартале от пальмы была скамейка, и дойдя до неё, я сел. Швырнув окурок на асфальт, смотрел, как он вспыхивал и потухал, мигнув на последок оранжевыми искрами. — Я бы купил у тебя сигарету, приятель. Держи.       Перед моим лицом появилась рука с монетой в двадцать пять центов. Я поднял голову. Он не выглядел старым, хотя я не смог бы с точностью определить его возраст, даже если постарался. На нём было долгополое потёртое пальто, цвет которого растворялся в жёлтом свете уличного фонаря, а глаза казались тёмными, как ночной сумрак вокруг. — Держи. Четвертак. Хорошая цена.       Я покачал головой, достал из кармана пачку «Мальборо» и предложил ему сигарету: — Уберите свои деньги. Это бесплатно. Угощайтесь.       Он взял сигарету. Я передал ему коробок спичек (с рекламой секса по телефону, мне это запомнилось), и он прикурил. Протянул мне спички, но я покачал головой: — Оставьте себе. У меня здесь, в Америке, скапливаются целые груды спичечных коробков.       Он молча сел рядом и затянулся. Когда докурил до середины, сбил огонёк о бетон, затушил, а бычок заложил за ухо. — Я много не курю, — просто сказал он. — Но жаль выбрасывать.       По улице пронёсся автомобиль, виляя из стороны в сторону. Стёкла на окнах были опущены, и я мог слышать смех, визг и выкрики, заглушающие даже пульсирующий ритм рок. Я не смог определить, что это была за песня. Машина, сделав петлю, исчезла за поворотом       Вместе с ними пропали и все звуки — вновь воцарилась таинственная тишина. — Я твой должник, — сказал человек на скамейке. — Простите? — Я должен тебе. За сигарету. И за спички. А денег ты не взял. Поэтому я твой должник.       Я смущённо пожал плечами. — Но это же просто сигарета. Мне кажется, если угощать людей сигаретой, то когда вдруг у самого не будет, может, кто-то тоже угостит. — И я засмеялся, чтобы показать, что это почти шутка, хоть я и не паясничал. — Так что не беспокойтесь. — Хочешь расскажу историю? Правдивую. Прежде истории были хорошей платой. Но в эти времена… — он неопределённо пожал плечами.       Откинувшись, я сидел на скамейке, ночь была тёплой; я посмотрел на часы: было около часа ночь. В Англии уже занимался новый холодный день, будний день для тех, кто, утрамбовывая снег, торопится на работу; наверняка, кто-то умер этой ночь. от мороза. — Конечно, — легкомысленно ответил я, не подозревая тогда того, что услышу. — Расскажите.       Он покашлял, показал в улыбке белоснежные зубы, сверкнувшие в темноте, и начал: — Первое, что я помню, было Слово. И оно было Богом. Иногда, когда мне действительно очень худо, я вспоминаю, как Слово звучало в голове, наделяя меня образом, придавая форму и даруя жизнь.       И дало Слово мне тело, и глаза. А когда я открыл их, то увидел огни Серебряного Града. Это произошло в пустой светлой комнате. Передо мной было окно, от пола до потолка, и в него я мог видеть башни Града, а на его окраине — Тьму.       Не знаю, как долго я просто ждал. Но нетерпения вовсе не испытывал. Хорошо помню, что будто бы ждал, когда меня призовут; и знал, что однажды так и случится. А если бы до конца времён меня не призвали, что ж это тоже было бы хорошо. Но это должно было произойти, я был уверен. И тогда бы я узнал свои имя и предназначение. В окно я видел другие серебряные башни, и во многих из них были окна, а которых я разглядел таких же, как я. Так я узнал, как выгляжу.       Вы никогда не подумаете, глядя на меня, но я был тогда прекрасен. С тех пор, как я спустился в мир, прошло очень много времени.       А тогда я был выше и у меня были крылья.       Огромные и мощные с перьями цвета перламутра. Они росли у меня между лопаток и были частью тела. Они были так хороши, мои крылья!       Порой я видел, как такие же, как я, покидали свои кельи и отправлялись по делам. Я видел, как они парили, перелетая от башни к башне, и выполняли задания, которые я едва мог себе представить.       Небо над Градом было прекрасным. Оно было светлым, хотя и без солнца. Возможно свет исходил от самого Града. И он постоянно менялся. ТО он был цвета олова, то латуни, то мягким золотистым, то спокойным аметистовым…       Он замолчал. Посмотрел на меня. наклонив голову. В его глазах что-то мелькнуло, и я вдруг почувствовал неистовый страх. — Вы знаете, что такое аметист? Такой фиолетовый камень?       Я едва кивнул, ведь в горле пересохло, а дыхание спёрло.       Мне вдруг пришло в голову, что человек это вовсе не сумасшедший, каким хотелось назвать его прежде чем сбежать; и это несказанно встревожило меня.       Между тем он вновь заговорил: — Не знаю, как долго я ждал в моей келье. Но время ничего не значило. Во всяком случае тогда. Мы обладали всем временем этого мира.       Следящее важное событие — ко мне явился ангел Люцифер. Он был выше меня ростом, крылья у него были огромными, а оперение безупречным. Кожа его имела цвет морского тумана, глаза были серыми и прекрасными…       Я называю его «он», но вы должны понимать, что никто из нас не обладал полом в буквальном смысле слова. — Он указал на свой пах. — Там гладко и пусто. Ничего. Сами понимаете.       Люцифер светился. Воистину излучал свет, как все ангелы. Они все светятся изнутри, а в моей келье ангел Люцифер сверкал, как разряд молнии.       Он взглянул на меня. И дал имя. «Ты Рагуил, — сказал он. — Возмездие Господа».       Я склонил голову, потому что знал, что это правда. Так меня звали. И таково было моё предназначение.       «Случилась… несправедливость, — сказал он. — Нечто из ряда вон. Ты призван».       Он повернулся и взмыл в пустоту, а я последовал за ним. И так мы летели через весь Серебряный Град до его окраин, где пролегают границы и начинается Тьма. Там, у большой серебряной башни, опустившись на улицу, я впервые и увидел мёртвого ангела.       На серебряном тротуаре лежало тело. Крылья были изломаны и несколько перьев уже отнесло ветром в серебряную сточную канаву.       Тело было почти чёрным. Время от времени в нём ещё вспыхивал свет: случайные всполохи холодного огня в груди, глазах или бесполом паху — как последние вспышки навсегда уходящей жизни.       Кровь рубинами сверкала на его груди, а белое оперение крыльев стало алым. Даже в смерти он был прекрасен.       И это зрелище разбило бы любое сердце.       Люцифер заговорил со мной, отвлекая от печальной картины перед глазами.       «Тебе предстоит определить, кто и как должен за это ответить; и обрушить Возмездие Слова на голову того, кто повинен в трагедии, кто бы это ни был». Но ему не было необходимости озвучивать это. Я уже знал, что был создан от Начала Времён, чтобы нести Возмездие.       «И меня ждут дела», — сказал ангел Люцифер.       Он взмахнул крыльями, будто совсем без усилий, и поднялся ввысь. А взметнувшийся порыв ветра подхватил упавшие с мёртвого ангела перья и разметал их по улице. Я наклонился, чтобы осмотреть тело. Свечение от него уже не исходило. Теперь это была лишь бренная плоть, пародия на ангела. У него было совершенное, бесполое лицо, обрамлённое мягкими волосами. Одно веко не было опущено, и я увидел безмятежный серый глаз; другой же был закрыт. На груди не было сосков, а меж ног всё было гладко.       Я поднял тело.       И ужаснулся, ведь спина представляла собой сплошное кровавое месиво. Крылья сломаны и перебиты, затылок разожжен; тело оказалось неожиданно гибким, из чего я заключил, что позвоночник тоже сломан. Вся спина была в крови. «Да, он упал, — подумал я. — Но умер загодя до падения». И посмотрел вверх, окинул взглядом весь Серебрянный Град. «Кто-то из них это сделал, — думал я. — Я найду его, кто бы он ни был. И направлю на него Кару Господню».       Собеседник достал из-за уха окурок, чиркнул спичкой. На меня остро и едко пахнуло стылой сигаретой. Но потом огонёк дошёл до табака, и в ночной воздух поплыло облачко сизого дыма. — Ангела, который первым обнаружил тело, звали Фануэл. Я говорил с ним в Зале Бытия. Это башня, возле которой лежал мёртвый ангел. В зале висели… планы, очевидно, того, каким могло быть… всё это. — Рукой, с зажатой между пальцами сигаретой, он сделал жест, вобравший в себя ночное небо, припаркованные автомобили и, наверное, вообще весь мир. — Вселенная.       Фануэл был главным проектировщиком, под его началом множество ангелов прорабатывали детали Творения. Я наблюдал за ним снизу. Он висел в воздухе под Планом, а ангелы слетались к нему и терпеливо ожидали своей очереди задать задать вопрос или получить оценку своей работы. Наконец он опустился.       «Ты Рагуил, — сказал он высоким и беспокойным голосом. — Что привело тебя ко мне?»       «Это ведь ты нашёл тело?»       «Бедняги Каразэла? Так и есть. Я как раз покидал Зал, где мы теперь осуществляем целый ряд проектов, и мне захотелось поразмышлять над одним из них под названием Сожаление. Я собирался немного удалиться от Града, то есть подняться над ним, не залетая во внешнюю Тьму, я ни за что бы этого не сделал, хотя такие наветы ходят… то есть да. Я собирался подняться и созерцать. я вылетел из Зала и… — он замолчал. И он был субтилен для ангела. А свет его был приглушённым, зато глаза живыми и приметными. Воистину яркими. — Бедный Каразэл. Как он только мог так с собой поступить?»       «Ты полагаешь, что он сам себя уничтожил?»       Казалось, его удивило, что может быть иное объяснение.       «Ну конечно. Каразэл работал под моим началом, он отвечал за целый ряд понятий, которые должны быть присущи вселенной, когда её Имя будет Названо. Его группа замечательно поработала над некоторыми базовыми представлениями, над Пространством и Сном, например. Но были и другие. Некоторые его предложения относительно использования личных точек зрения для описания пространств воистину оригинальны. Во всяком случае, он начал работу над новым проектом. Это одно из основных понятий, которые всегда были интересны не только мне, но, кажется, даже Зафкиэлу. — Он указал глазами вверх. — Но Каразэл безукоризненно делал свою работу. А его последний проект был особенно хорош. И в этом было нечто такое тривиальное — в том, что они с Саракаэлом поднялись в… — он пожал плечами. — Но это не важно. Именно эта работа и сподвигла его на несуществование. Правда, ни один из нас не мог предвидеть…»       «Над чем он работал в последнее время?»       Фануэл посмотрел на меня в упор.       «Не уверен, что могу об этом говорить. Все новые разработки считаются чувственными, пока мы не находим для них окончательную форму, в которой они станут Изречёнными».       Я ощутил, что со мной что-то происходит. Не знаю, как вам объяснить, но впезапно я перестал быть собой, а стал чем-то за пределами. Я изменился: я стал своим предназначением.       И Фануэл не мог больше смотреть мне в глаза.       «Я Рагуил, Возмездие Господне, — сказал я. — Я служу непосредственно Слову. Мне поручено раскрыть причину этого происшествия и возложить Кару Господню на ответственных. На мои вопросы надлежит отвечать».       Фануэл задрожал и быстро заговорил:       «Каразэл и его напарник исследовали Смерть. Прекращение жизни. Окончание физического, одушевлённого существования. Они пытались всё это соединить. Но Каразэл в своей работе всегда заходил слишком далеко, у нас были ужасные времена, когда он разрабатывал Беспокойство. Он тогда занимался Эмоциями…»       «Ты полагаешь, Каразэл умер потому, что хотел исследовать этот феномен?»       «Или потому, что был заинтригован. А может потому что зашёл слишком далеко. Да. — Фануэл, ломая пальцы, вперил в меня свой неистово яркий взгляд. — Я не сомневаюсь, что ничего из сказанного ты не сообщишь тем, кому не надлежит этого знать, Рагуил».       «Что ты сделал, когда обнаружил тело?»       «Я уже говорил, что вышел из Зала и увидел, что на тротуаре лежит Каразэл, глядя вверх. Я спросил его, что он делает, но он не ответил. Тогда я заметил внутреннюю жидкость и понял, что Каразэл скорее не может, чем не хочет со мной говорить. Я испугался, ведь не знал, как поступить в сложившейся ситуации. Но ко мне подошел ангел Люцифер. Он спросил, не возникло ли каких проблем. Я ему всё рассказал и показал тело. И тогда… тогда он принял свой Образ и причастился Словом. Он так ярко горел! А потом он сказал, что должен отправиться за тем, чьё предназначение разбираться в подобном, и улетел, как я понимаю, за тобой. Поскольку я больше не имею отношения к судьбе Каразэла, я вернулся к работе, обнаружив новый и, как подозреваю, довольно ценный подход к механизму Сожаления. Ещё я собираюсь забрать Смерть у тех, кто работал с Каразэлом и Саракаэлом. Могу передать её Зефкиэлу, моему старшему партнёру, если он захочет. Он особенно хорош в умозрительных проектах».       К тому моменту собралась уже целая очередь ангелов желающих говорить с Фануэлом. А я чувствовал, что узнал у него почти всё необходимое мне.       «С кем работал Каразэл? Кто мог быть последним, видевшим его в живых?»       «Мне кажется, тебе следует поговорить с Саракаэлом, в конце концов он был его партнёром. А теперь прошу меня извинить…»       Он вернулся к рою своих помощников: советовать, исправлять, предлагать, запрещать.       Собеседник замолчал.       Теперь улица была совсем тиха; я хорошо помню его негромкий вкрадчивый шёпот. — Саракаэл был в самой высокой галерее, опоясывающей Зал Бытия. Как я уже сказал, вселенная располагалась посередине зала, и она мерцала, искрилась, сияла. Добраться до галереи было не так-то просто… — Вселенная, о которой вы упомянули, это что, диаграмма какая-то? — спросил я, впервые его прервав. — Не совсем. Но в каком-то смысле. Это макет в полную величину, и он висел в Зале; и все эти ангелы сновали вокруг и что-то с ним делали. Всякое, связанное с Гравитацией, Музыкой, Ясностью и прочим. Это ещё была не вселенная, нет. Но она станет ею, когда будет закончена работа и придёт время дать ей истинное Имя. — Но… — мне не хватало сил, чтобы выразить моё смущение.       Однако, собеседник не дал мне продолжить: — Об этом не беспокойтесь. Воспринимайте её, как модель, если так проще. Или о карте. Или опытном образце, — он усмехнулся. — Вы должны понять, многое из того, что я рассказываю, я уже перевёл, облёк в форму из слов, которая для вас доступна. В противном случае я вообще не смог бы ничего рассказать. Хотите, чтобы я продолжил? — Да, — для меня не имела значения истинность истории, важно было лишь дослушать её до конца.