Любовь зла...

      Старика Гематогена ничто более не радовало, как прибытие любимой матушки в его школу. Ничего. Даже повышающаяся успеваемость в его школе за счёт установки более строгих правил пребывания в разваливающимся, старом как мир, вампирском интернате.       Этим детям совсем далеко до Миладоры Гематоген, как до Луны пешком. Ни один из учеников, несмотря на то, что они проводят с ним больше времени, чем он с Миладорой, не мог стать роднее, чем дряблая старушка с кривой тростью и ужасной улыбкой.       Ни Готика, ни Склеппина не могли похвастаться своей красотой. В чём смысл красоты? Ни в чём. А вот мать Миладора была для Гематогена эталоном любимой женщины, особенно её кошмарное бледное лицо в глубоких морщинах, с маленькими впалыми чёрными глазами, с зубами, практически стёртыми в чёрные пеньки.       Едва увидит гостью Гематоген в тёмном замке, то начинает с восторженными воплями скакать вокруг неё, словно преданный пёс и с крепкими объятиями наваливается на старую мать. Летящая прочь корзинка с пирожками с капустой и кровяным самогоном по старому дедовскому рецепту откладывается на потом.       Первым делом в своём рту он хочет ощутить её острые шатающиеся клыки, морщинистые сухие губы, тепло и влагу её рта, из которого тянуло родной горькой гнилью разлагающейся пищи в дёсневых карманах и глубинах пеньков её зубов, жаждит переплестись дряблыми языками и уже после с томным вздохом отстраниться со сладкой истомой ниже пояса, начиная разговаривать о содержимом её корзинки, которую она привезла с собою.       Поцелуй любимой матери для Гематогена всегда был и останется святыней и таинством. В старости тоже есть своя изюминка.       Тело Миладоры довольно старое, древнее, но продолжающее быть желанным до сих пор… Под слоями скисших от старой мочи серых юбок и шерстяных облезлых свитеров ничего лишнего нет– сзади костяной горб во всю ширь спины–удобная опора для Гематогена, чтобы не устать в положении актива, пока его любимая женщина довольно косится на его волосатую седую грудь полуслепыми чёрными глазками и довольно кряхтит, хвалит сына за то, что сил у него выше крыши, чтобы радовать любимую мамочку. А если повернуть старушку передом, то как же тут не устоять перед её удивительно хрупким и облезлым телом с двумя забавно перекатывающимися сморщенными грудями с оттопыренными сосками, висящие на тонкой и мягкой кожице?       Если приложить любое ухо к ним, то слышно, как бьётся неугасаемое бессмертное сердце, словно в молодости, а если взять сухой сосок в рот, немного поработать им, игриво поскулить, сделав жалостливый взгляд, то можно получить приятный бонус–сладкий и топлёный ручеёк молока, как в младенчестве. Гематоген довольно зажмуривает глаза, чавкает вкусным тёплым соском и прижимается к старому разлагающемуся телу вплотную, а шершавая ладонь Миладоры ласкает его сверкающую лысину, как в детстве.       Со вкусом молока любимой матери не сможет соревноваться никакая группа крови, какой бы ни была она выдержки.       Когда напьёшься молока, очень сильно хочется просто полежать и срыгнуть. Одно лишь «Брыээ» и маленький фонтанчик застоявшегося в дольках груди молока вырывается из пищевода маленьким толчком, покрывая губы и подбородок, засыхая на ней тонкой плёночкой, изредка капая на седую грудь. Миладора ласково улыбается, наклоняясь и слизывая остатки молока с лица своего старого сына, спускаясь всё ниже и ниже, жаждя почувствовать вкус своего законного молока.       Тогда Гематоген начинает стонать, вцепившись когтями в седой пучок на старой голове и изредка его старые ноги подёргиваются от судорог. Ниже пупка становится очень приятно и очень мокро.       Нет ничего роднее оральных ласок матери Миладоры, даже проституткам стоило бы у неё поучиться.       Старушка наслаждается солёным вкусом забродившего в сухих и сморщенных яйцах семени собственного сына, жадно глотая порцию за порцией, слизывая белые «усы» с губ и щёк, вытирая остатки на подбородке и дряблой шее тыльной стороной ладони. Все слипшиеся в одну незатейливую паутинку нити спермы, оставшиеся на её острых пальцах и линиях жизни подносятся и с лёгким чавкающим звуком исчезают внутри её влажного, пропитанного мочой и неконтролируемыми обильными выделениями влагалища. Её пальцы и ладонь выходят обратно абсолютно чистые, но жёлтые и мокрые. Сразу же они хватают старый отросток между ног Гематогена, игриво дёргая его к себе.       Старик сразу же нависает над матерью неприступной скалой–её защитой до самой кончины, в руках его отросток превращается в крепкую дубину, по которой, словно змеи, проползали толстые венки, а Миладора, полностью доверившись своему сыну, с хрустом раздвигает иссохшиеся ноги, открывая ему забытую дверку в своё чрево–родной и милый его домик, где он рос все девять месяцев.       Любовь пожилых матери и сына продолжается до самого рассвета, пока их изнеможённые и голые тела с грохотом не свалятся в холодные и плесневые гробы.       Но несмотря на адский холод их тел и кусачих ветров снаружи, в их сердцах продолжает таиться нежное тепло, разливаясь по старым костям и мышцам…