Глава V. Любовь. Часть 29. Ты снова летаешь

      «Тридцатое августа!» – Мидория выбрался из палатки вслед за разбудившим его приемным отцом и отправился к реке умываться. На небе еще горели редкие звезды. Тайская долина досыпала драгоценные минуты перед рассветом. Вся природа как-то притихла, и не слышалось ни ночных шумов, ни дневного гомона – совушки, должно быть, уже попрятались по своим дуплам, а звонкоголосая, журчащая хрустальными голосками лесная братия еще только промаргивалась в уютных гнездышках под пологом августовского леса.       Юноша зачерпнул горсть холодной воды и, зажмурившись, плеснул себе в лицо. Кожу обдало жидким льдом – бодрящим, кусающим, свежим. «Должно быть, мы уже рядом с тем местом, где впадает в реку ледниковый ручей», – подумал Мидория, вспоминая прекрасный вид на западный берег. Вода на этом участке была просто отменной – прозрачная, как роса, пузырящаяся, будто газированная. Течение усиливалось с каждой милей, пройденной в сторону истока. Ну, а там, где путешественники сегодня остановились, с Тайей сливались сразу несколько горных речушек – безымянных, но таких звонких.       Выпрямившись, юноша бросил мечтательный взгляд в синеватую северную даль, еще только готовящуюся быть согретой и расцвеченной солнцем. «Надо будет напомнить про ручей Урараке-чан», – сказал себе Изуку. Сердце у него сжалось. Ведь еще пару дней назад девушка была с ним каждое свободное от работы мгновение! Они улыбались друг другу, отчаянно отводили взгляды. Краснели, и, не выдержав, косились друг на друга украдкой. Каждый думал, что другой не заметит – но оба немедленно замечали, и краснели еще гуще и забавней.       Теперь же у Урараки появилась новая обязанность. Птичку-колибри нужно было постоянно кормить водой с сахаром. Менять ей подстилку. Следить, чтобы крошка не замерзла и не перегрелась. А еще... (Мидория набросил на плечи куртку и направился обратно к костру). Еще девушка почему-то считала, что ее питомице нужна была словесная поддержка. Урарака ворковала над гнездышком весь вечер – и должна была сегодня продолжить. Пичужке доставалось столько ласки. Голос у девушки был таким нежным, а слова, которые она говорила... Мидория закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях.       Присев на чурбак у кострища, юноша опустил голову. Его щеки пылали, а в глазах дрожали слезы. «Не от одного меня ее счастье зависит! – повторил он слова Гран Торино. – Ведь я же хочу... – Мидория чуть не расплакался. – Я хочу только, чтобы она была счастлива!» Удержав рыдания отчаянным усилием воли, парнишка вскочил и наткнулся на Яги, возвращавшегося в лагерь с водой.       – Мальчик мой, – сказал мужчина, ставя ведра рядом с местом для костра, – ты чего пригорюнился?       Изуку отвернулся, пряча дрожащие губы.       – Ничего, сэр... Я просто... немножко задумался, – попытался убедить себя он. – Ну, и нашла вдруг грусть!       – Это из-за юной Урараки? – сочувственно спросил его приемный отец.       «Да что же, по мне все, как в газете какой-нибудь, можно прочесть?» – мысленно возопил Мидория, краснея, как помидор. Ему вдруг не к месту вспомнился июльский еженедельник, в котором они с Яги узнали о золоте – и с которого началась их мечта об Аляске.       – Да, сэр, – ответил парень, поворачиваясь к мужчине и не скрывая больше свой расстроенный вид.       – Понимаю, – отозвался Яги.       Сердце Мидории наполнилось трепетом и благодарностью. Он восхищался отцом. Всегда, с самой первой минуты... Восхищался тем, каким умным и добрым он был – не только с ним, но со всеми. С его мамой. С Каччаном. Ведь даже Каччан уважал его, хоть никогда и не признался бы в этом – по крайней мере, при Изуку.       – Ты так привык к ней, правда? – спросил между тем мужчина.       Юноша молча кивнул.       – Быть может, тебе стоило бы присоединиться к ее благородной заботе? У девушки и так много дел. Ты мог бы помочь... Скажу тебе по секрету: нет ничего важнее вот такого вот совместного дела. – Губы Яги тронула легкая улыбка.       Мидория опустил голову.       – Что-то не хочется... – прошептал он.       Вот только он совсем не был в этом уверен. Да, действительно, идти к Урараке и помогать ей выхаживать птичку было бы хорошим решением. Это бы все поменяло. Они снова оказались бы рядом. Девушка бы улыбалась ему. Он мог бы проявить себя... показать ей, что... «Что? – Изуку сглотнул комок в горле. – Что я думаю только о том, как бы вернуть ее внимание? Что мне без нее невыносимо? Что я начинаю плакать, как только из моей жизни уходит что-то... – Его сердце с нежностью сжалось, и юноша подумал, глядя на мир сквозь дымку дрожащих слез: – Что-то такое родное, любимое, милое!»       – Сэр, – прошептал он. – Можно, я пока лучше... проведу побольше времени на тропе?       – Разумеется, мальчик мой. Поступай, как чувствуешь, ладно?       Парнишка кивнул – и не удержался от всхлипа.       – Ну, ну, что ты?       – Нет-нет, ничего! Все... будет в порядке, сэр. – Мидория растер слезы рукавом.       «Я не пойду к Урараке-чан, – сказал он себе, – потому что... все хорошо! Она добрая, милая, достойная девушка, и некрасиво будет ей навязываться!»

***

      Урарака проснулась и первым же делом, не вылезая из-под одеяла, заглянула в умилительно-крошечное ватное гнездышко, в котором провела ночь ее птичка. Снаружи еще было темно, и сквозь грубую парусину палатки не пробивалось достаточно света, чтобы можно было что-то как следует рассмотреть. Девушка отдернула занавеску, отделявшую ее спальное место от остальной части жилища. Уходя, Яги оставил керосиновую лампу теплиться на заменявшем тумбочку ящике. В ее мягком, теплом, как кленовый сироп, свете, Урарака увидела, что колибри все еще спит, запрокинув крохотную головушку и приоткрыв клювик. Если прислушаться, можно было даже разобрать легчайшее посапывание, сопровождавшееся умилительно-пищащими нотами. Тонкий, изящный клюв открывался пошире с каждым выдохом. Сердце девушки наполнилось нежностью.       – Спи, набирайся силеночек! – тихонько, чтобы не потревожить пичугу, шепнула она – хотя, Яги предупреждал, что на ночь колибри впадают в оцепенение, и для того, чтобы отойти от него, требуется время, тепло и, желательно, пища. Так что вряд ли у девушки получилось бы вот так просто всполошить птичку.       «Все равно, – улыбнулась Урарака, – надо быть осторожной, ведь ей так нужен покой! Восстанавливайся скорей, моя милая! Как же мы тебя назовем? И как было бы хорошо заботиться о тебе вместе с Деку!»

***

      Увидев, как Урарака выбралась из палатки, Мидория улыбнулся ей, помахал рукой – и поспешил отвернуться, скрывая румянец. В душе у него поднялась настоящая буря. Совесть говорила подростку, что нужно немножечко отдалиться, чтобы не показаться настырным. «Не буду пока подходить, – решил Изуку. – Надо дать ей пространство... Пусть Урарака-чан сама решит, сколько нам с ней общаться! Так, как ей лучше...» И в то же время, щеки у парня горели от стыда. «А ведь она может не так понять меня! – паниковал Мидория. – Ох... Вдруг Урарака-чан посчитает, что я капризничаю? А я же не... Это совсем не то... Я ради нее! Чтобы ей легче дышалось! Я не один в ее жизни...»       Урарака между тем приготовила завтрак. Солнце уже поднималось над тайской долиной. Мидория поспешил съесть свою порцию свежеиспеченного хлеба с беконом – все-таки девушка прекрасно умела готовить, а учитывая, что печь тесто приходилось прямо на сковородке, ее кулинарный талант и изобретательность действительно поражали (по крайней мере, Мидорию). Вполуха слушая рассказ приемного отца о сегодняшнем маршруте и возможных препятствиях, юноша косился на Урараку, несмотря на свое решение. Девушка быстренько перемыла посуду и отправилась кормить пичужку. Вынесла ее на солнышко, чтобы та согрелась. Колибри поутру выглядела не очень: растрепанный комок серого пуха, их которого торчали только клювик и две умилительно-крохотные лапоньки. Отогревшись и более-менее придя в себя, это чудо за один присест выдуло с половину блюдца сладкой воды, довольно нахохлилось и стало трепыхать крылышками – часто-часто, как жук. И звук при этом раздавался соответствующий. Вот только пичуга еще не совсем поправилась, так что жужжать ей пришлось, не покидая своего ватного гнездышка. Оставив Урараку сюсюкать над своей новой питомицей, Мидория отправился работать.

***

      – Вот так, моя милая, правильно! – Девушка сжала кулачки, широко распахнутыми глазами глядя на пытающуюся взлететь птичку.       Крылышки пока плохо слушались маленькую колибри. Она трепыхала ими так быстро, что перышки смазывались в полупрозрачные восьмерки, но взлетать не спешила – то ли еще не могла, то ли побаивалась. Каждый взмах крыльев поднимал в воздух крошечные ниточки ваты и маленькие соринки. Один раз закружилась над гнездышком даже пушинка из-под пера.       Урарака наполнила блюдечко новой порцией сладкой воды и пододвинула его поближе к пичуге. Нужно было сделать столько разных дел, а времени у нее было всего до обеда! «Насобирать клюквы, чтобы красить питье для колибри, – отметила про себя девушка. – Заодно Деку-куна накормлю ягодами! – Урарака зарделась и отвела взгляд. – Собрать все, всю посуду, когда она высохнет. Упаковать вещи... Сложить палатку. Проверить, не нужно ли заштопать что-нибудь из свободной одежды. Постирать... Нет, до обеда не высохнет! Это оставлю на потом. И готовить, конечно... Что же выбрать сегодня? Фасолевый суп уже приелся, каша, наверное, тоже. – Девушке вспомнилась жизнь в Эплтоне – пища всегда была скудной, так что на праздник в лучшем случае можно было ожидать вкусный пирог. Лицо у нее просияло. – Точно! – улыбнулась Урарака. – Я приготовлю Деку-куну... то есть, всем нам... пирог с клюквой!»       Взгляд девушки упал на колибри, опять погрузившую клюв в сахарную воду. «Интересно, она чувствует ягодный привкус? – подумалось Урараке. – А если да, то может ли оценить? Вряд ли ей приходилось пробовать такое». Девушка прыснула, прикрыв губы ладонью.

***

      Мидория шагал по тропе, крепко держась за широкие, светло-желтые лямки, удерживавшие груз на усталых плечах. Последние полторы мили до новой цели маршрута оказались крепким орешком. В самом начале на пути высился холм с довольно крутым, поросшим кустарником склоном. Истоптанная дорога, нисколечко не считаясь с силами путешественников, стремилась взять эту преграду нахрапом, и уходила вперед почти прямо.       Поднявшись наверх, путники оказались в суховатом, прохладном царстве маленьких, пушистых елочек и светло-серой, едва ли не голубоватой, как камень, поросли у самой земли. Изуку не знал, что это за сорняки, но обрамленная ими каменистая тропа выглядела удивительно красиво, будто посреди августа вершину холма покрыл снег. Пару раз юноша даже остановился, чтобы получше рассмотреть эти светлые, сухонькие, как галька, кустики. Листья у них так плавно переходили в тонкие, такого же серо-голубоватенькие стволики, что растения напоминали ветви кораллов. Россыпи камешков, покрытых желтым лишайником, только усиливали сходство всей местности с морским дном.       Перевалив через вершину холма, дорога уходила влево и принималась петлять между елочек – так, что вскоре путешественники очутились в настоящем лабиринте из зарослей и виднеющихся через просветы каменистых полянок. На некоторых даже колыхались ломкие, золотистые колоски – одинокие, редкие, дикие.       Наконец, начался спуск, и Яги с Мидорией с облегчением перевели дух. Дорога серпантином обходила рощи деревьев, стволы которых становились все толще и выше по мере того, как выравнивалась местность. Наконец, путники ступили на такую родную и уютную ровную землю. Вокруг уже снова был настоящий лес. Яги повернулся к юноше и предложил устроить короткий привал.       – Все-таки у нас сегодня так много работы, – сказал он, снимая с плеч тюк.       Мидория с радостью последовал его примеру. Он положил свой вьюк на землю и сел на него, запрокинув голову к небу. День сегодня был солнечным – конец лета выдался действительно теплым. Отдышавшись, путешественники двинулись дальше, углубляясь в залитый светом приветливый лес.       Сквозь бурую землю местами проглядывали серые спины больших валунов. Тропа, как узкая лента, тянулась меж деревьев с замшелыми, а кое-где даже серебрившимися стволами. Кустики клюквы по обе стороны – и целое море сфагнума, сырого, дышащего свежестью утренней росы. Холодный, зеленый в тени, и ослепительно-золотой, прямо-таки пылающий жаром на солнце, мох укрывал весь подлесок мягким, глушащим звуки ковром. Гулять здесь, наверное, было одно удовольствие, но путешественникам гулять было некогда.       Последняя часть пути показалась им очень простой. Яги рассказал Мидории, что местность здесь, скорее всего, была сформирована когда-то давно спускавшимся в долину ледником. Если это было так, то этот отрезок тропы, наверное, начисто отполировало проходившей здесь массой льда. Конечно, природа давно взяла свое, покрыла землю зеленым пледом – но гладкие камни, ушедшие в почву по самую верхушку, оставались немыми свидетелями доисторических времен. Только что пройденный холм мог оказаться следом древнего вала – ледяная река расталкивала землю, поднимая ее волной. А вчерашний путь, должно быть, пролегал там, где когда-то давно смещенная почва пошла складками, как простыня – потому путешественникам и приходилось пробираться то по сухим осыпям, то по песчаным распадкам. Но это была только теория, которой юноша пытался отвлечься от накатывающей усталости.       Мидория шел, глядя прямо перед собой. Вверх смотреть смысла особого не было: небо, очистившееся от вчерашнего тумана, ослепительно сияло среди многочисленных крон. Солнечные лучи золотили стволы деревьев, заставляя их пылать, как начищенный металл, и согревали подлесок неравномерными участками. Дышалось легко и приятно. Лесной запах уже стал привычен Мидории – а вот такая чистота и бодрящая звонкость в воздухе были не всегда, и момент следовало запомнить, сохранить, как дорогое, придающее сил воспоминание. Парнишка остановился и запрокинул голову, наслаждаясь тишиной. Сейчас на тропе было мало народу. Столкнуться с другими путешественниками можно было ближе к местам удобных стоянок – здесь же, в лесу, он оставался наедине со своими мыслями и чувствами.       Яги шагал на несколько футов впереди, и Мидория был благодарен, что отец не навязывался с разговорами. Ему хотелось побыть в тишине – вернее, на самом деле-то хотелось увидеться с Ураракой, хотя бы перекинуться с ней доверчивым взглядом, улыбнуться, сказать пару слов... Но раз уж девушка была так занята...

***

      Урарака вернулась в лагерь из небольшого похода по ягодным зарослям, неся в руках полную шляпку клюквы. Ленточку, порванную медведем, пришлось выбросить – но девушка пообещала себе заменить ее при первой же возможности на что-нибудь разноцветное и красивое, под стать окружавшей их чудесной природе. В последних числах августа солнечные утра у реки выдавались особенно милыми. Река сверкала тысячей бликов, а по берегам рос кипрей. Большинство кисточек уже опало, но здесь, у слияния ручьев и в относительно свободных от высоких деревьев местах, еще встречались цветы, сияющие, как лучшая краска. В безоблачную погода вода в Тайе была светло-серой, с едва заметным зеленоватым оттенком. Бежевый, мягкий песок на западном берегу – и густые, непролазные заросли, а над ними – словно малахитовая стена горного склона...       Девушка опустила шляпку рядом с гнездом, оставленным ею на ящике недалеко от кострища. Птичка сидела на самом краю своего ватного убежища.       – Тебе уже лучше? – улыбнулась Урарака.       Словно в ответ (а вернее, просто всполошенная ее голосом), колибри расправила крылышки и с жужжанием взмыла в воздух.       – О! – Девушка сделала шаг назад, прикрывая губы ладонью.       Пичуга закрутилась любопытным жучонком, несколько раз облетела Урараку, колыша ветерком ее волосы, и вернулась обратно в гнездо.       – С тобой все в порядке! – Девушка подхватила колибри вместе с ее ватной кроваткой и рассмеялась от восторга. – Ты теперь снова летаешь? Только не спеши, ладно? Наберись сил! Хочешь, еще кормить будем? Ты же останешься с нами хотя бы на вечер? А лучше до завтра! – Урарака наклонилась к пичуге, и та вдруг ткнулась клювиком ей в кончик носа. – Ой! – улыбнулась девушка. – Миленькая! Может, вообще с нами останешься? Мы были бы очень рады! Как же мы тебя все-таки назовем?