Часть 61. Спутники

      – Вот так вот, – заключил Бакуго, заканчивая свой рассказ о жизни в Сан-Франциско, которая теперь казалась ему такой далекой – и скучной.       Посмотрев на Цую, парень отметил, что так вся прямо светится изнутри от восхищения и любопытства: бровушки приподняты, на щеках легкий румянец, глазищи сверкают. Его слушательница явно не знала, что делать со своими неуклюжими, лягушачьими ладонями, и то прятала за ними губы, то переплетала пальцы, то накрывала одну другой. Бакуго медленно, тихо вздохнул. Тот мир, от которого он бежал, стремясь к приключениям... «Для Цую он – приключение», – подумал парень.       Ему вдруг представилось, как они с Цую поднимаются на палубу парохода. «Она же, наверное, никогда и не плавала на них!» – осознал Бакуго. Для девушки все ново – и скрипящие под ногами доски, и пахнущие свежей краской поручни, и постоянный гул под палубой. Цую крутит головой, приложив палец к подбородку. Вздрагивает от каждого стука и свистка. Отворачивается от борта. Вопросительно смотрит на юношу. И приобнимает его. В ее глазах, в едва заметном изгибе ее губ – и доверие, и ожидание приключения, и тихая грусть, и надежда! Бакуго осторожно прижимает девушку к своей груди...       Подросток снова вздохнул. Его сердце наполнилось неловким, непрошеным чувством – что он нужен. Что кто-то рассчитывает на него. Что он защитник.       – Ты бы хотела отправиться со мной в Калифорнию? – Слова сами сорвались с его губ, которые немедленно онемели – но уже было поздно...       Цую воззрилась на него – глазищи больше некуда, щеки алые, как яблоки на подсолнечной стороне дерева. Вспыхнув, Бакуго лихорадочно перебрал в голове возможные варианты отступления, и понял, что ничего не может придумать, чтобы не соврать, не обидеть и не изменить себе. Ему было действительно интересно. До боли в сердце хотелось услышать «да».       – Эй, лягушка!.. – глухо поторопил он девушку. У него затряслись поджилки.       Цую отвела взгляд. Потом снова подняла.       – Ой, – наконец пробормотала она. – В Калифорнию?.. – Девушка вдохнула воздух, сжала губы. Посмотрела в сторону тента. На Сацки, которая, заскучав от рассказов про «веснушчатого мальчика», играла с камешками в сторонке. Потом Цую обернулась через плечо на север. Глянула на Береговой хребет.       Сердце у Бакуго похолодело от волнения. «Я бы... может, я бы даже вернулся сейчас... если вместе с тобой! – мысленно выдохнул он. – То есть... нет, нет, конечно! Что я несу... Домой я отправлюсь из Доусона! Но... – Кацуки почувствовал прилив нежности и светлую тоску. – Хорошо бы с тобой... Цую».       Девушка снова повернулась к нему, и глаза у нее блестели еще сильнее, чем раньше. Только... «От слез», – понял юноша. К его горлу подкатил ком, а в груди стало пугающе тихо – сердце билось, но он его не чувствовал... только какую-то прохладную пустоту, какая бывает, когда в Сан-Франциско смотришь с вершины холма на разверзающееся под ногами пространство, на ровный уклон и уходящую вдаль дорогу.       – Я... – Цую сжала губы. Голос не слушался ее. – Я... не знаю. Наверное... да, конечно хотела бы... – Девушка переплела пальцы и уткнулась в них носом. – Но... понимаешь?.. Я даже не знаю, как сказать... Меня тут... столько держит. Я бы очень хотела... но... попозже... Через три года, наверное. Да, тогда я бы... – Она улыбнулась, и ее щеки зарозовели. – Тогда – да, – заключила Цую.       Бакуго сощурился.       – Странный ответ, – честно сказал он. – Вроде «да», а вроде и «нет»... – Вдруг его словно окатили ледяной водой. – Почему именно через три года? – спросил юноша, сразу охрипнув.       Цую опустила глаза.       – Ну... тогда я... – Она замялась.       «Не хочет говорить!» – Бакуго затаил дыхание.       Девушка уставилась прямо перед собой, и лицо у нее изменилось. Цую легонько приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать. Ее веки дрогнули. Глаза недоуменно сощурились, совсем чуточку, а затем распахнулись, став словно блюдца.       – Пап? – выдохнула она.       Оторвав взгляд от Цую, Бакуго посмотрел туда же, куда и она – и увидел Ганму. Мужчина подошел к лагерю совсем не с той стороны, с какой должен был. «С утра он потащил лодку вон туда, к берегу, – вспомнил юноша. – Разве не должен он был вернуться тем же путем? И где посудина, кстати?»

***

      Перевалив через Береговой хребет, стена туч повела себя в точности так же, как морская волна. Если раньше дождевой фронт представлял из себя ровную, однотонно-серую массу, которая поднималась в вышину, словно вал, увенчанный шапкой пены – в роли последней выступала тонкая, сияющая на солнце облачная кайма – то теперь тучи будто обрушились, растекаясь, как вода на песке. Грозная, неприступная стена осыпалась, облака громоздились друг на друга подобно утесам, припорошенным искрящимся снегом – или золотой пылью?       Яги, наблюдавший это зрелище из Приятного лагеря, медленно опустил глаза. Не любоваться погодой было невозможно. Однако, у путешественников были и другие дела. Весь лагерь пришел в оживление. Люди торопились убрать в палатки все, что могло промокнуть под надвигавшимся ливнем. Кучи тюков накрывали брезентом.       Яги с нетерпением ждал возвращения Урараки с Мидорией. Пора было приниматься за работу: в старом лагере, оставшемся позади, их тоже ждал груз, который нужно было защитить от дождя.       Не теряя времени попусту, мужчина отыскал тюк, в котором хранились рулоны брезента. Развернув один из них, он примерился к пирамиде груза, выстроенной недалеко от палатки. «Все-таки, конечно, с юным Мидорией... с сыном, – поправился Яги, – было бы быстрее и проще». Использовав веревки и запасные колышки для палатки, мужчина натянул тент на груду тюков так быстро, как мог, работая в одиночку. Затем бросил взгляд на другие рулоны. «Еще несколько нужно оставить, – пронеслось у него в голове, – на всякий случай. Остальные же заберем с собой на старое место».       Он собрал нужные свертки брезента и перемотал их веревкой, чтобы было удобнее нести. Распрямившись и посмотрев в сторону Тайи, Яги наконец разглядел своих милых крольчат, которые спешили к лагерю. Спешили, но не торопились.       «В них что-то изменилось», – отметил про себя мужчина. Мидория теперь почти все время был так сосредоточенно-серьезен. Задержав на нем полный гордости взгляд, Яги подивился, насколько же заметной стала недавно произошедшая перемена. Его сын шел быстро, но без той суматошности, которая сквозила в его движениях раньше. Он держал спину прямее обычного, и плечи его были расправлены шире – ведь тяжелый груз, обрушивавшийся на него по пятнадцать раз в день на протяжении двух недель, не сумел пригнуть юношу к земле. «Наоборот, он позволил ему осознать свою силу», – подумал Яги. Мидория даже шагал по-другому. Проходя каждую милю пути по двадцать девять раз и преодолевая все, что вставало препятствием – камни, осыпи, мшистые склоны, ручьи и обмелевшую Тайю – молодой человек научился держаться на ногах крепко. Походка его стала уверенной и широкой. Ни следа не осталось от взволнованного городского подростка. Теперь перед Яги был труженик, на которого он был готов положиться.       «Инко... – Сердце мужчины наполнилось радостным жаром. – Я обещал, что ты узнаешь его... по тому, как он сияет!»       Затем Яги перевел взгляд на Урараку. Лицо у девушки было заплаканным – чуть покрасневшие глаза, сведенные брови. Но мужчина теперь был уверен за сына. Уверен, что не он стал причиной этих слез, и не его неловкость. «Ты, наоборот, делал все возможное, чтобы быть для нее опорой!» – подумал Яги. Да и Урарака теперь изменилась. Глядя на нее, мужчина видел рядом с Мидорией верную, надежную спутницу. Долгие часы одиночества и ожидания, повторяющаяся изо дня в день тяжкая рутина, миллион обязанностей по лагерю не сломили ее, а лишь помогли осознать свою силу. Душа девушки осталась нетронутой – ее взгляд все так же сверкал нежной, внутренней красотой, она все так же чувствовала, плакала и улыбалась. Но бровки у нее теперь были чуть сдвинуты и нахмурены – совсем как у Мидории. Увидев их, идущих рука об руку, Яги чуть опустил голову, теперь уже пряча улыбку.       Он любил улыбаться. Сверкал оптимизмом, надеждой и бодростью, заражая хорошим настроением и других. Даря силу и делясь своей радостью. Как бы говоря, что все молодцы, и что все обязательно получится. Но сейчас на губах Яги была другая улыбка. Сейчас он улыбался немного смущенно и... ранимо. Ведь перед ним был его сын, нашедший, как они оба надеялись, любовь всей своей жизни. Под руку с ним шла она, его надежная, самая-самая лучшая и единственная – и в глазах у обоих сверкало одно и то же чувство, одна и та же сила, одна и та же уверенность.       «Мои маленькие герои», – с нежностью подумал Яги.

***

      – Мальчик мой, бери дождевик! Нам нужно накрыть тюки в старом лагере, – сказал мужчина, когда подростки подошли к нему.       Урарака легонечко сжала ладонь любимого – и отпустила его.       – Я тут все уберу, – предложила она. – Вы не беспокойтесь!       – Рассчитываем на тебя, юная Урарака! – Яги кивнул ей с одобрением – и уверенностью.       «Меньшего он и не ожидал», – улыбнулась про себя девушка.       – Очако-чан... – Мидория, уже держа под мышкой свернутый в рулон плащ, задержался перед ней на мгновение.       Урарака подарила ему самый нежный, преисполненный поддержки взгляд, на который была способна, и показала, что будет держать за него кулачки.       – Идите, – шепнула она. – Поторопитесь, хорошо? Может, и не промокнете!       Брови Мидории приподнялись, лицо засветилось от счастья и благодарности.       – Ты тоже плащ надень, – сказал юноша.       Урарака коротко, незаметно для Яги чмокнула Изуку в щеку.       – Я заварю вам чаю.       Мужчина в это время тоже подхватил дождевик. Взяв в другую руку рулоны брезента, он повернулся к Мидории и кивнул в сторону тропы.       – Давайте! – выдохнула Урарака.       Путешественники отправились обратно на юг, защищать оставшийся груз от надвигающегося дождя. А девушка долго глядела им вслед, румяная, избавившаяся наконец от переживаний и страхов. Конечно же, ей хотелось, чтобы Мидория поскорее вернулся – но не потому, что она не могла остаться одна, не потому, что ее что-то тяготило, не потому, что хотелось рассеять осеннее настроение поцелуями.       Когда Яги и Изуку скрылись из виду, Урарака развернулась и бросилась собирать посуду, растопку, мешки с продуктами – все, что требовалось спрятать от ливня. Дел было невпроворот. Решить, что отнести в палатку, а что оставить снаружи. Раскатать на земле оставшиеся рулоны брезента. Сложить все на участках, которые не превратятся в лужи, да еще и так, чтобы ничего не подмыло, и чтобы квадратных тентов хватило. Прикрыть от надвигавшейся непогоды поленницу, предварительно взяв немного щепы, чтобы можно было развести небольшой огонь у палатки – как тогда, в то дождливое утро, когда они с Мидорией грели воду и читали «Доктора Торна».       Вспомнив об этом, Урарака опустила голову и расслабленно улыбнулась. «Не буду больше слезливо хвататься за то, что было! – решила она про себя. – Впереди нас с Деку-куном ждут такие же, и еще более дорогие мгновения!» Больше не было смысла грустить и переживать. Теперь оставалось только действовать. Прямо сейчас Урарака точно знала, что она хочет сделать.       Закончив с приготовлениями к ливню, она подняла глаза и увидела, что стена туч уже совсем близко. Солнце, бросив последние, трепетные лучи на долину, скрылось, и воздух задышал чистой прохладой. На лагерь обрушился первый порыв северного ветра. Он не был пугающе-холодным – скорее, бодрящим и освежающим. В нем чувствовалась влага, он нес с собой запах земли, листвы и озона. Еще порыв! Словно морская волна, накатывающая на пляж! А затем ветер усилился и стал постоянным. От Берегового хребта двигалась масса воздуха, а вместе с ней – и первые капли.       Волосы у Урараки растрепались, развеваясь струящимся каштановым знаменем. Девушка с восторгом подставила лицо ветру. В таких проявлениях погоды была какая-то особая, восхищающая красота. Хотелось дышать полной грудью. Ловить пролетающие мимо листья. Пусть они шуршат, путаются в волосах! Пусть разбиваются о кожу редкие дождинки! Пусть ветер подхватывает рукава блузки, наполняя все тело легкостью! «Словно я сама – листик, и сейчас полечу!» – пронеслось в голове Урараки. Шуми в ушах, ветер! Окрыляй душу!       Закрыв глаза, девушка какое-то время стояла, наслаждаясь грозной, но все еще такой мягкой погодой. Это еще был не ливень. Небеса еще не обрушились на землю ледяными потоками. В такие моменты в сознании всегда крутится детская, невозможная мысль: «А вдруг все еще обойдется?» Вдруг внушающая трепет серость рассеется? Вдруг поднимется с земли опустившаяся было тень шторма? И ветер плавно утихнет, и опадут в реку несущиеся в воздухе листья, и засияет солнце над окропленной редкими, случайными дождевыми каплями землей? И воздух останется влажным и чистым...       «Поторопитесь! – подумала Урарака, обращаясь к Яги с Мидорией, которые в этот момент, должно быть, уже перешли Тайю и теперь спешили к старой стоянке. – Вы же успеете до дождя?»       Но вершины Берегового хребта уже скрылись за темно-серой пеленой, обрушивающейся на землю. Еще немного – и ливень дойдет и до Приятного лагеря, а затем и до каньона, до озера с водопадом...       Оторвав взгляд от чудесной природы, которая словно бы пела – под все усиливающимся ветром шумели деревья, шумела река, даже мелкая галька шуршала – Урарака снова принялась за работу. На сердце у нее была нежность и легкое волнение. Не было больше страха, не было даже тревоги – только желание начать немедленно работать над будущим счастьем, над будущими воспоминаниями! Пусть ценными они станут не сразу, чуть позже – девушка знала, что то, что она сделает, нужно не только за этим. «Это важно само по себе! – Урарака радостно сжала кулачки. – Более того... воспоминанием оно станет только из-за того, что это нужно сейчас... и нужно не мне!..»       Образ Мидории возник перед ее глазами так ярко, как будто юноша на самом деле стоял перед ней. «Этот блеск в глазах... эта зелень радужек!.. – Урарака глубоко вздохнула. – Этот нос, и эти веснушки, и губы, и подбородок...»       Ей хотелось сделать что-нибудь для него. Увидеть улыбку на его милом, любимом лице. Быть его спутницей. Оберегать его – от простуды, от усталости. Потому что его сердце было для нее теперь важнее своего. Потому что она любила его.       Улыбаясь от нежности, от мягкой заботы, Урарака отнесла в палатку несколько оставшихся тюков. Положила их рядом с саквояжем Мидории, который лежал справа, рядом со спальным мешком. Нужно было приготовить для юноши смену новой одежды – снова распаковать выстиранную, высушенную на солнце рубашку, аккуратно сложенную в плотный белый прямоугольник с воротничком, и свернутые в рулон брюки, и неношеные, набитые газетной бумагой ботинки. «То же самое надо сделать и для Яги-сана, – подумала девушка. – Они оба, наверное, сильно промокнут, даже в дождевиках. Все-таки будет ливень, а они на природе...»       Урарака разложила смену одежды на спальном мешке юноши – ботинки в ногах, рубашка у горловины.       «И чай им заварю обязательно!» – добавила она.