Часть 65. История Белл

      Дождь барабанил по низко натянутому, узкому тенту. Намокшая парусина почти касалась колючих волос Бакуго, сидевшего с закрытыми глазами и опущенными плечами. Подстилка, на которой он расположился, была жесткой и неудобной – крупные куски гальки впивались в кожу даже через несколько слоев мешковины. Подросток подтянул к груди колени, облокотился на них. Взъерошил промокшие волосы и уронил голову.       – Эй, ты чего такой грустный? – спросил сидевший рядом Майк.       Юноша приоткрыл глаза и покосился на собеседника, но ничего не ответил.       – Ау-у! – Американец не отступал. – Слышь? Эй!       Поняв, что словами ничего не добьешься, Майк протянул руку и поводил ладонью перед лицом Бакуго. Подросток моргнул и с возмущением отвернулся от растопыренной пятерни. Дернул плечом.       – Погода на тебя так влияет? – как ни в чем не бывало предположил Майк.       «Да если бы погода!» – горько вздохнул про себя Бакуго. Он уже перебрал весь набор уговоров и утешений – конечно же, Цую была глупой, стеснительной лягушкой... И разумеется, его предложение должно было выбить девушку из колеи. «Это, наверное, даже мило, что она так отреагировала! – в последний раз попытался подросток. – Приду на ужин, и мы все обсудим!» Но своим побегом Цую нанесла ему сильный удар – а скрывать душевную боль от самого себя было бессмысленно... «Как же так? – покачал головой Бакуго. – Я же... это же...» Ему было обидно. Просто, по-детски, обидно. «Попытался быть искренним!.. Как тогда, утром! И что получилось?» – Подросток до сих пор видел перед собой испуганные глазищи Цую и дрожащие губы. Мгновение молчания. Он моргает, и...       «Сбежала! Оставила одного, без ответа, без ничего! – Глаза защипало от слез. – Лягушка... Я же говорил от всего сердца...»       – Парень! Эй, парень! – Майк, отчаявшись достучаться до замершего юноши, прибегнул к последнему средству – и просто-напросто ткнул его пальцем в лоб. И еще раз. И еще – другой рукой.       – Чего вам? – обиженно воскликнул Бакуго.       «Как детсадовец!» – пронеслось у него в голове. Вот только на детсадовца можно было чуть повысить голос, нахмурить брови – и шкет убежал бы в слезах. Со взрослым такой трюк не прошел бы...       – Майк, отстань от него, – раздался голос Айзавы.       Повернувшись, Бакуго сначала никого не увидел – место справа от него казалось пустым. Однако, стоило подростку опустить голову, как он встретился взглядом с сонным начальником группы. С тех пор, как Бакуго в последний раз смотрел в его сторону, Айзава успел забраться в спальный мешок. «Вот уж кто не теряет времени даром...» – отметил юноша. Мужчина между тем объяснил Майку:       – Парень влюблен.       – Э?.. – выдохнул Бакуго и застыл.       На него словно опрокинулось ведро холодной воды. Подросток даже подумал, не сорвало ли ветром брезент – но тот был на месте... Не дыша, юноша уставился прямо перед собой и осознал, что начинает дрожать.       – В смысле... влюблен? – услышал он собственный голос – тихий, неуверенный, надламывающийся. – Это вы про меня? – продолжил Бакуго уже чуть более громко. – Мистер Айзава, вы, что, во сне разговариваете?!       – Я не сплю, – совершенно серьезно ответил мужчина.       – Тогда... чего несете? – Подросток почувствовал, как у него замирает сердце.       – Вообще-то, изначально я разговаривал не с тобой...       – А со мной! – радостно вклинился Майк. – Но у нас, похоже, один и тот же вопрос! Что, серьезно?       Бакуго попытался вскочить. Тент был натянут низко – все-таки основное место стоянки уже было перенесено к берегу Тайи, а тут они сидели, пережидая дождь... Ткнувшись головой в мокрый брезент, подросток бессильно выдохнул и упал обратно.       – Чуть все укрытие не обрушил, – прокомментировал американец.       – Такая реакция – лучшее подтверждение.       – Заткнитесь! – Бакуго забыл, как вдыхать воздух. В ушах у него гудело от страха.       Айзава повернулся на спину и сказал:       – Не груби.       Майк же сочувственно заглянул в лицо юноше.       – Если нужен совет, так я всегда здесь.       – Какой еще совет? – Бакуго затравленно огляделся. Одна радость: Кена и Снайпа не было рядом – надев дождевики, они ушли к палатке, следить за сохранностью второй порции груза...       – Я же сказал, не лезь к нему, Майк. Он проблемный ребенок. – Айзава вновь перекатился на бок и продолжил, обращаясь уже к Бакуго: – Рекомендую сосредоточиться на сегодняшнем испытании. Терзания тебе только мешают.       Юноша отчаянно помотал головой, сам не зная, что хочет этим сказать – что нет никакой влюбленности? Или что он не может – или не хочет – забыть о случившемся?       – С чего вы взяли, что я... это... – глухо пробормотал подросток.       Айзава вздохнул.       – С утра тебя приводит к нам девушка...       У Бакуго запылали уши.       – ...А стоит мне вывести тебя за шкирку, как она бросается следом, – продолжил мужчина. – Затем ты уходишь к ней на обед... – Он кивнул в сторону Майка, давая понять, что американец упоминал это в каком-то предшествующем разговоре. – ...И возвращаешься с опозданием, весь убитый.       – В детектива играете... – прохрипел юноша. Такого позора он не испытывал никогда в жизни. Даже сегодняшнее происшествие в «Бауэре» не шло ни в какое сравнение!       – Просто рациональные наблюдения.       – Мы никому не скажем, – заговорщически подмигнул Майк. – Ну, то есть... – Он покрутил ус. – Айзава, может, и скажет, если сочтет нужным. А я... если только случайно вырвется. Но ты не волнуйся! Здесь все друзья! – заключил мужчина, показывая подростку большой палец.       Бакуго горько вздохнул и спрятал лицо в ладонях.

***

      – Мам, так что же мне делать? – Цую шмыгнула носом и вопросительно уставилась на Белл, уткнувшись подбородком ей в колено.       Женщина погладила дочь по затылку.       – Бедный мой утеночек, – вздохнула она. – Хочешь, расскажу тебе одну историю? Вдруг она чем-то поможет тебе?       – Историю? – переспросила Цую. – О чем?       Снаружи, за тентом, шумел ливень. Мерный гул заполнял паузы, позволяя подолгу молчать, собираясь с мыслями.       – Не могу сказать точно, – наконец подала голос Белл.       Мать и дочь разговаривали тихонечко, чтобы не беспокоить Ганму и малышей. Для того, чтобы разобрать следующие слова, Цую пришлось повернуть голову и напрячь слух:       – Я сама так и не разобралась до конца, – сказала женщина. – Быть может, о выборе – или ошибке... – Ее голос легонько дрогнул. – О том, что... Нет, Цуенька... ты сама реши, о чем.       – Но про что она?       Белл подняла голову и посмотрела на дождь. В глазах ее плескалась печаль – казалось, женщина сейчас заплачет... «Как тогда, после рассказа Кацуки о Сан-Франциско!» – подумала Цую.       – Про то, как я встретила Ганму, – прошептала Белл.

***

      В феврале солнце поднималось над горизонтом совсем ненадолго – несколько коротких часов света, и мир возвращался обратно в ночь, полную серебряных звезд. Каждый вздох, искрившийся облачком пара в теплых лучах, следовало потратить с пользой...       Белл перехватила согнутую в дугу сосновую ветку. Под солнцем привычные вещи выглядели такими объемными, весомыми, яркими – настоящими. Можно было разглядеть каждый сучок, каждую чешуйку коры – темно-красную, а по краям – паутинно-серую. Видно было каждую протертость на ветке – до самой древесины, мягко-золотистой, гладкой, как лед. Но веток вокруг было много. И ту, что сжимала в руках женщина, делал ценной вовсе не солнечный свет, пробивающийся сквозь еловую хвою. К концам палки было привязано тонкое, гибкое, звонкое полотно пилы – редкость в этих диких краях, с начала времен знавших лишь кость и кремень. Белл часто задумывалась: «Случись со мной что-то в лесу, будут ли больше беспокоиться обо мне – или об инструменте?»       Женщина зачерпнула рукавицей горсть снега, отбросила ее в сторону. На солнце блеснул заледеневший валежник. Закусив губу, Белл приподняла ствол молодой елочки, не перенесшей январских бурь, оттащила его к ближайшему пню и принялась пилить. Раз, два – осторожные, в пол-силы, движения, лишь бы дать полотну зацепиться, пройти сквозь кору. И вот на снег посыпались опилки.       Остановившись, чтобы перевести дух, женщина запрокинула голову и уставилась на вершины деревьев. Долгожданное солнце красило их в золотой цвет. Они были похожи на горные пики – такие же далекие и заснеженные. Белл опустила взгляд, и иллюзия стала полной – ведь ниже, словно зеленые, летние склоны, спускались к земле тяжелые ветви. Недавняя буря хорошенько встряхнула деревья и сбросила с них наметенные за зиму шубы. Теперь лапник покачивался от каждого ветерка, с шорохом распыляя по воздуху водопады невесомых, искристых снежинок.       Они напоминали Белл о чем-то далеком. О просторных комнатах с огромными окнами. О белых, полупрозрачных занавесках, колышущихся на теплом, летнем ветру. О солнце круглый год, и мягком зимнем дождичке... О жизни, которая теперь была так далека, и с которой женщину теперь связывало так мало, что иногда она даже задумывалась – не приснились ли ей десять лет детских воспоминаний?

***

      – Где же ты провела детство? – спросила Цую. От осознания, что она не знает чего-то столь важного о родной маме, девушка расстроенно приподняла брови. – И... почему ты не говорила?       «Все всегда было само собой разумеющимся!» – подумала она. Белл была скво – пусть и наполовину, но она всегда говорила про себя просто «скво», и Ганма говорил «скво», безо всякой задней мысли, без какого-либо намерения упрекнуть... «Моя мама наполовину американка», – вот и все, что знала по этому поводу Цую. Этого казалось достаточно!       – Я... – Белл приобняла дочь. – Ты поймешь... я знаю, что ты поймешь... – Она вздохнула и призналась дрожащим голосом: – Мне не хотелось бередить душу... И тревожить тебя своими... давнопрошедшими... несбывшимися...       – Мам! – Цую уткнулась лбом в щеку женщины. – Мама...       – Я родилась здесь, – тихо продолжила Белл, – на Аляске. Так мне сказали... сама я не помню. Но первые десять лет я прожила... Ох, Цуенька... это было так давно... было ли вообще?.. В месте под названием Палус. Или Палаус. Я не помню, утеночек!.. – В ее голосе было столько боли, что девушка обняла маму за плечи и заплакала ей в шею. – Ну, ну, тише... – Белл погладила дочь по затылку. – Не реви... это все прошлое...

***

      Тем февральским днем она возвратилась на место стоянки, взвалив связку дров на плечо. В лагере царило небывалое оживление. По утоптанным, засыпанным хвоей и кусочками сосновой коры тропинкам, протянувшимся между вигвамами, носились индейские дети. Девушки в куртках, расшитых иглами дикобраза, собирались небольшими группами, о чем-то заговорщически шушукаясь. То и дело слышалось смущенное хихиканье. По привычке скрыв волнение за отстраненным выражением лица, Белл прошла мимо ровесниц к своему жилищу. Сбросила дрова у наклонной, загибающейся полукругом стены из расписных шкур. Сняла снегоступы, отряхнула их, и поставила рядом. Затем обернулась и тихо вздохнула.       – Будет потлач. Белые люди пришли, – раздался дружелюбный старушечий голос.       Белл повернулась обратно и чуть опустила взгляд. Ее уставшее, грустное лицо озарилось улыбкой.       – Пелли, – поприветствовала она единственную женщину, которая хорошо относилась к ней, «строптивой скво» из-за Соленой Воды.       Старушка оперлась на свою палку обеими руками и уткнулась подбородком в тыльную сторону ладони.       – Тебе тоже стоит сходить, Белл.       Женщина поджала губы и покачала головой:       – Не хочу.       «Придется смотреть на белых путешественников!» – Ей стало грустно. «Сама себя лишаю всего... – На мгновение дала слабину Белл, но тут же поправилась: – Нет! Оно того не стоит!»       Пелли задумчиво прикрыла глаза.       – Быть может, ты найдешь что-то, что поможет тебе, – прошамкала она.       – Пелли! – Белл испуганно оглянулась. – Не говори об этом! Больше не говори!       Старушка улыбнулась и пожала плечами.       – О чем, милая? Я ничего и не говорила.       Выдохнув с облегчением, женщина легонько покачала головой. Помялась. Вопросительно посмотрела на Пелли.       – Ты... правда думаешь, мне нужно пойти?       – Все идут. Если боишься насмешек, так они будут в любом случае... Глупые молодые скво иногда бывают жестоки, – вздохнула старушка. – Не обращай на них внимания. – Она протянула руку и ласково потрепала Белл по щеке.       – Ты пойдешь со мной? – попросила женщина.       – Конечно. – Пелли глянула в ту сторону, куда направлялись другие индейцы. Все больше и больше людей выбиралось из своих вигвамов. К ним присоединялись и те, кто возвращался в лагерь из леса. – Вот только... – Старушка переступила с ноги на ногу. – Пока я дойду, потлач успеет закончиться!       – Они не начнут без тебя, Пелли. – Белл ласково приобняла ее и подставила плечо ей под руку. – Не осмелятся...

***

      – Потлач – это же обмен подарками? – на всякий случай уточнила Цую. – Маленькая Змейка рассказывала...       – Да. – Белл кивнула. – Это праздник. Обычно дожидаются вечера, потому что всем надо работать. Но в тот день мы начали прямо днем – это был сытый февраль, запасы бы не оскудели... Та зима выдалась скупа разве что на события. А тут – сразу три белых путешественника...

***

      – Строптивая скво пришла.       – Пусть сидит с Пелли!       – А что, если она приглянется тому, красивому?..       – Которому из них? Они все красивые!       Белл опустила глаза, радуясь, что руки у нее заняты – не поддерживай она Пелли, стремлению заткнуть уши было бы нечего противопоставить. Старушка была единственной скво, кто не избегал «строптивой». Белл долго думала, почему. Было ли дело в том, что Пелли уже была не в том возрасте, чтобы завидовать путешественнице из-за Соленой Воды? Но в племени были и другие старые женщины, и замужние скво, и все они относились к Белл со смесью пренебрежения и опаски... «Завидовать... – повторила она про себя. – Глупое и неправильное утешение! Никто не завидует...»       Быть может, у Пелли просто было доброе, чистое сердце. «Но тогда... – Белл оглядела собравшуюся толпу, задерживая дрожащий взгляд на знакомых лицах. – Значит ли это, что Сип, и Прыгающая Рыбешка, и Памук – плохие? Нет...» Она знала их уже четырнадцать лет. Они вместе расшивали одежду иголками дикобраза. Белл слушала, о чем они разговаривали – и была уверена: это не плохие скво. Просто... они, складывая узоры из бусинок, говорили – а Белл молчала.       «Наверное, Пелли видела больше всех, потому и добра ко мне», – решила женщина. Глядя на свою единственную подругу, она не раз ловила себя на мысли, что та и сама, наверное, путешественница, и родилась вовсе не здесь... Прожила жизнь, полную событий – и горестных, и радостных – и каждое оставило на ее лице морщинку. «А теперь будто присела отдохнуть», – думала Белл.       – Пойдем, я усажу тебя поближе к огню, – сказала она в ухо Пелли. Вокруг было шумно, а старушка не всегда все слышала.       Иногда они с Белл так шутили: выслушав молодую женщину, Пелли пожевывала губами, а затем повторяла ей ту же историю, пропустив половину слов, а оставшиеся переиначив. Белл хмурилась и улыбалась одновременно – а когда наступало время расходиться, тихонько благодарила старушку: ведь всякий раз та коверкала ее жалобы так, чтобы вышло что-то смешное, дающее надежду. Жизнеутверждающее.

***

      – Но... где же была твоя мама? – спросила Цую. – Разве... не она должна была?..       Белл не ответила, только опустила взгляд – и девушке вдруг стало грустно и страшно. Сердце сжалось от холода.       – Мама... погибла, когда мне было пятнадцать. И следующие девять лет я жила... без нее.       Цую уставилась прямо перед собой и коротко, бессильно вздохнула.       – А... твой папа?..       Белл зажмурилась, обнимая дочку.       – Он... еще раньше... В десять. Еще в Палусе. После этого мы и... уехали.       – Прости. Я... не должна была спрашивать?..       – Нет, почему же... Утеночек мой, не беспокойся! Это же все... я пережила. – Женщина прижала Цую к себе.       Девушка прислушалась к стуку маминого сердца. А Белл продолжила говорить.

***

      «Поближе к огню» для скво, особенно старых, означало «где-то в сторонке, чтобы не мешать мужчинам». Однако, праздник был праздником – для всех. В центре лагеря, на снежной «площади», к которой вели наиболее широкие из протоптанных мокасинами тропок, и на которую выходил самый высокий вигвам, разожгли большой костер. Жар от него чувствовался даже в ближайших жилищах, а свет, с наступлением темноты, добирался до самого края стоянки.       Вокруг набросали еловых веток, чтобы можно было сидеть и ходить без тяжелой обуви – большая роскошь на зимнем Юконе. Мужчины сгрудились у огня, за ними расположились женщины – хотя, это касалось только незамужних. Те, кого уже выбрали в жены рыбаки и охотники, получили гораздо более удобные места, ближе к костру, рядом со своими мужьями.       Белл осталась около Пелли.       – Хотя бы встань, посмотри на наших гостей, – предложила старушка.       – У-ку.       До сих пор они еще даже не видели прибывших путешественников. Те сидели у самого огня, на лучших местах, рядом с вождем – и для того, чтобы увидеть белых, нужно было подобраться поближе и каким-то образом различить среди моря спин три такие же грубые, простые куртки на меху, как и у всех остальных.       – Тогда пойди, поздоровайся с молодыми насмешницами...       – Не хочу. Пелли, я буду сидеть с тобой.       – Старухам мясо передадут в последнюю очередь, если вообще что-то останется, – рассмеялась скво, качая головой.       – Все равно. Не хочу мяса.       Пелли схватилась за свою палку.       – «Не хочу мяса»? – повторила она вслед за Белл и небольно ударила ее по ноге. – Да ты что, милая! Сколько лет живу – а такого не слышала! А ну, признавайся, что пошутила!       – Прости! – Белл рассмеялась. – Ай!.. Хорошо! Пошутила... – Сев рядом с Пелли, она объяснила: – Но я действительно хочу быть здесь...       – Смотри! Как отдам тебе свою порцию! Еще чего: «не хочу мяса»!.. – полушутливо горячилась старушка.       «Не хочу мяса, – повторила про себя Белл, – если это значит – идти к ровесницам!» Она хорошо знала, какие разговоры сейчас должны были вести молодые скво – обрывок одного из них она услышала, приведя Пелли на праздник.       Незамужним женщинам потлач не сулил ни подарков, ни возможности пообщаться с белыми путешественниками – и то, и другое доставалось мужчинам, да и то не всем. Ну, и женам индейцев тоже перепадало: если что дарят мужу, так это, в каком-то смысле, и тебе тоже... Хотя, конечно, до наиболее ценных даров – ружей, ножей, табака – не позволили бы дотронуться даже им. «Остается разве что еда, стеганые одеяла да снегоступы», – подумала Белл и поджала губу.       Она не понимала – честно, не понимала. Да, женщина знала, как редки на Юконе некоторые предметы. Особенно в руках у индейца... Белл сама укрывалась старым, латаным, тонковатым для зимы одеялом, и хотела бы получить новое. Но то почти благоговейное отношение к простейшим вещам, которое здесь было нормой, вызывало у нее неловкость... даже неприязнь.

***

      – Одну мою ровесницу... ее звали Нит-Нит, – тихо сказала она дочери, – отдали замуж... в обмен на табак и крупу.       Цую оттопырила нижнюю губу, удрученно молча. Она слышала о подобных обычаях – в конце концов, и в Сороковой Миле, и в Кармаксе, и в Дайи было достаточно индейцев. Такая дикость просто ужасала ее. «Чтобы родители, – думала девушка, чувствуя холод, разливающийся от кончиков пальцев по всему телу, – самые родные, любимые люди... и могли так предать? Продать родную дочь?..» Конечно, это предпочитали называть «выкупом», и объясняли необходимостью отдать дань уважения, но...       Сжав губы, девушка посмотрела в грустные глаза матери и засопела, пытаясь взглядом выразить, что согласна с ней: некоторые нормы жизни скво были... были... Цую не могла найти подходящих слов. «Бедная Нит-Нит!» – Вот и все, что пришло ей в голову.

***

      Выйти замуж за белого путешественника было недостижимой мечтой каждой молодой скво. Индейские родители почти всегда соглашались на такой брак с превеликой радостью – незнакомые с «настоящей» ценностью вещей дикари и авантюристы, решавшиеся на такой брак, платили гораздо больше, чем можно было потребовать с соотечественника. «Выкупленная» таким образом девушка расставалась со своим племенем – в большинстве случаев навсегда. Но о том, насколько прекрасная жизнь ожидала счастливицу, Белл всегда слушала, поджав губы.       Вкусная и разнообразная пища. Жизнь в утепленной палатке или даже настоящей хижине. Работа по хозяйству – детская забава по сравнению с ежедневными обязанностями по индейскому лагерю. Много свободного времени. И – на этом моменте Белл никогда не выдерживала и отворачивалась, а то и уходила – муж, который будет обращаться со скво лучше, чем с дочерью вождя...       Дыхание у молодой женщины учащалось от возмущения. Кулаки в тяжелых варежках судорожно сжимались. Да, десять лет воспоминаний о зеленых полях Палуса, и ветре, колышущим пшеницу, и цветочном разноцветье весенней прерии казались всего лишь сном – но откуда тогда было это ощущение?.. Это чувство... будто то, о чем она с другими скво могла только мечтать... будто это было... само собой разумеющимся? Будто так и должно было быть всегда, а не в каких-то несбыточных сказках?       Белл рано научилась молчать о своем прошлом. Притворяться, словно знает жизнь только такой, какой она была последние четырнадцать лет. Ровесницы звали ее «строптивая скво» несмотря на утверждения Пелли, что она в жизни не видела более доброй и чистосердечной молодой женщины...       В том феврале Белл уже исполнилось двадцать четыре – и ни один мужчина за все это время не заглянул в ее жилище с дарами и предложением. Среди индейцев не было принято скрывать обидную правду по отношению к скво, так что она знала про себя все: и что у нее слишком светлая кожа, и что ее голова похожа на большую корзинку...       «Вот и славно!» – горько думала про себя Белл. Оказаться «выкупленной» она не хотела. Но слезы наворачивались ей на глаза, и она жаловалась Пелли, и слушала ее утешения. Если было лето, старушка водила ее на реку, а зимой наливала в глиняную чашку кипяченой воды – и спрашивала: «Что видишь?»       Женщина покорно смотрела на свое отражение. Отводила взгляд и морщила губы, тщетно борясь с накатывающими рыданиями. «Ты красивая, – усталым, дрожащим от сочувствия голосом говорила ей Пелли. – Ты хорошая. Поверь мне: когда-нибудь ты найдешь мужчину, который будет смотреть на тебя, как на солнце – с тем же обожанием, с теми же слезами и той же улыбкой... Мужчину, который будет таким же добрым и чистосердечным... Он будет любить тебя, ничего не требуя взамен. Он не будет держать тебя, ты будешь свободна – ведь ты этого хочешь? Уйти к Соленой Воде?»       «Тише, Пелли!» – шепотом умоляла ее Белл.       Старушка кивала. «Он не будет держать тебя. – Ее сморщенные губы озарялись улыбкой. – Но ты не захочешь от него уходить». – Пелли всегда улыбалась так, что молодая женщина чуть не плакала от накатывающей на нее нежности – ее улыбка была и во взгляде, и в дрожи седых ресниц, и в каждой морщинке...

***

      – В тот день, – сказала Белл дочке, – я всего один раз увидела белых путешественников. В самый разгар потлача, когда на небе уже зажглись звезды... я поднялась, чтобы подать Пелли ее порцию мяса. В этот момент один из виновников торжества тоже встал на ноги.... Я глянула на него мельком – мне было не интересно... Глянула, и остановилась.       Глубоко вздохнув, женщина посмотрела на дождь, льющий за тентом. Глаза ее сверкали от слез. Цую поняла, что мыслями мама была на том потлаче...       – Я сразу узнала. – Голос женщины дрогнул. – Это был он. Твой отец. Ганма.

***

      Ливень над Приятным лагерем начал потихоньку ослабевать, превращаясь в моросящий дождик. Урарака сидела в палатке, слушая, как стучат по парусине все более редкие капли. Мидория мирно посапывал на своем спальном мешке. Кошмары больше не беспокоили юношу – его брови были расслабленно приподняты, ресницы не дрожали, на губах играла легкая, спокойная улыбка. Девушка задержала взгляд на его губах. На разрумянившихся в тепле палатки щеках с чернильными точечками ресниц.       «Мой самый любимый!» – подумала Урарака и погладила юношу по лбу. Быть хранительницей его тихого сна – такая задача наполняла сердце Очако теплом, нежностью и необыкновенной заботой.       Полог палатки приподнялся, и внутрь заглянул Яги. Мужчина вышел осмотреться, как только ливень стал утихать – а теперь, очевидно, вернулся, чтобы разбудить Изуку и продолжить работу... «Пожалуйста, дайте ему еще немного поспать, Яги-сан!» – чуть не сказала девушка. Но золотоволосый великан молча прокрался к своему месту, взял пару вещей и, так и не произнеся ни слова, снова задернул за собой парусиновый полог.       Урарака недоуменно посмотрела на колыхнувшуюся ткань – а затем ее глаза засияли от слез, а на губах заиграла широкая, умиленная, благодарная улыбка. Еще пять минут – наверное, примерно столько она могла теперь посидеть рядом с Изуку. Еще пять минут поберечь его сон.