Часть 69. Снег и солнце

      Солнце поднялось над горизонтом, наполняя мир красками. В тенях, отбрасываемых высокими елями, снег казался холодным и синим, как море. Там же, где рассветный жар заставлял его искриться, зимний покров пылал оранжевым, золотым, мягко-желтым – цветами нового дня. Облачка, пушистые, серые, с солнечными вершинами, плыли на восток, не заслоняя светило. Над землей ветра не чувствовалось, и лес стоял тихим и сонным.       Белл вышла из-под деревьев на морозный простор. Стоянка индейцев осталась далеко позади, словно сон, словно воспоминание... Перед женщиной открылась ширь замерзшего Юкона – река, скованная ледяными доспехами и укутанная в плащ из снега, раскинулась впереди, словно дорога. Солнце еще не поднялось над деревьями, и в рассеянном свете зимний пейзаж сиял такой белизной, такой слегка-голубоватой, чистой, холодной красотою, что у Белл защипало щеки. Ее дыхание трепетало в воздухе облачком пара – хрупкого, прозрачного, мгновенно рассеивавшегося. Вдыхать было трудно – перехватывало горло. Женщина поднесла к носу ладони и прижала ткань рукавиц к побелевшей коже. Нужно было хоть немного согреться.       Путь лежал перед ней – следы лыж и полозьев, отпечатки собачьих лап спускались вниз по склону, к реке, а затем поворачивали налево, на юг. «На юг!» – повторила про себя Белл, улыбаясь. Путешественники шли по Юкону, как по дороге. Пробираться среди прибрежных валунов и замерзшего плавника оказалось бы трудно – гораздо предпочтительнее было идти по ледяной глади, усыпанной слежавшимся снегом.       Спустившись к реке, женщина прибавила шаг. «Я рассчитывала догнать их к этому времени», – подумала она и проводила взглядом уходящий вдаль след. Ганма с товарищами шли быстро, а остановиться должны были только к вечеру... «Ничего! – подбодрила себя Белл. – Скоро я их увижу! Вперед!»       И она заспешила вперед, по укатанной полозьями тропинке. Ее сердце билось радостно и волнительно. «Что им сказать? – размышляла женщина. – С чего начать? Как объяснить, на что я решилась, и ради чего?» Щеки у нее горели от холода. Белл старалась дышать осторожно, чтобы не обморозить легкие, и то и дело прикладывала варежки к носу, губам. Путешественники не могли уйти далеко. «Вот сейчас пройду поворот, – обещала себе она, глядя на поросший елями берег, – и увижу... Они будут там, вдалеке!»       Белл чувствовала, будто у нее выросли крылья. Идти было легко и удобно, мокасины почти не проваливались в плотный снег. Она летела вперед, впервые в жизни – сама по себе, свободная, решавшая все самостоятельно. Как птица.

***

      Солнце выглянуло из-за леса, и белоснежная лента Юкона засияла золотом. Тропа все вела и вела вперед, ровная, гладкая. Следы от полозьев сверкали алмазами искр – это спрессованные кристаллики ловили свет, словно перемигиваясь с беззвучным перезвоном.       Согревшись от быстрой ходьбы, Белл даже откинула капюшон, чтобы подставить лицо солнцу. Ласковые лучи казались такими теплыми. Они щекотали ей щеки, путались в гладких, отливающих малахитом волосах, заставляли трепетать ресницы. «Неужели... я и правда показалась Ганме красивой?» – думала женщина, впервые за долгое время решаясь представить, как она должна выглядеть со стороны. Ведь вскоре ей предстояло показаться перед единственным мужчиной, который проявил к ней нежные чувства! И самой увидеть его – не в неровном свете костра, и не в сером предутреннем сумраке... Сердце Белл пело от счастья. «Мы увидим друг друга при свете дня – настоящими!» – улыбнулась она. Слишком долго длилась полярная ночь, слишком истосковалась женщина по искренним, ярким, живым краскам, и той законченности, которую придавал миру солнечный свет. «Да, мы увидим друг друга! – сияла Белл. – Не хрупкие мечты, и не бесцветные маски!»       Она прошла еще один поворот реки. Места до сих пор были смутно знакомыми – вместе с племенем они много раз переправлялись через Юкон, а в компании Пелли женщина могла бродить по берегу часами – естественно, летом, когда солнце почти не садилось, а берега после июньского половодья были широки и чисты. Скво чувствовали себя на них, словно в открытом поле – простор и галька по обе стороны, и зеленые метелки, спешащие вырасти меж камней и песка. Пелли часто присаживалась отдохнуть на валун или бревно, а Белл все смотрела вдаль...       Молодая женщина моргнула, возвращаясь в реальность. Теперь перед ней была только снежная тишь, и далекие, темно-зеленые ели. Недавняя буря встряхнула деревья на многие мили вокруг и выгладила покров на реке, сдула все, что только могла. Белл прикусила губу. Путешественникам она желала только удачи и легкой дороги – но пора было признаться... «Я не рассчитывала, что они будут двигаться так быстро!» – вздохнула женщина. Поглядев на солнце, она поняла, что уже полдень. «А я еще даже точек на горизонте не видела!» – Плечи у нее поникли, но Белл быстро взяла себя в руки.       «Конечно же, ведь снег на Юконе гладкий и неглубокий», – сказала она про себя. В отличие от леса, где сугробы под деревьями поднимались аж по колено, на льду не требовалось прокладывать путь для собачьей упряжки. Можно было пустить лаек вперед, а самим двигаться за ними на лыжах. «Но у них груз... – попыталась возразить себе женщина. – А я налегке!» Однако, факт оставался фактом. «Я недооценила их... И переоценила себя». – Белл медленно втянула воздух через ткань варежек.       Нужно было двигаться дальше. Как можно скорее идти по проторенному следу. Только сейчас Белл заметила, какими размашистыми были следы от лыжных палок, оставленные в снегу. «Они ушли далеко. – На сердце у нее екнуло. – Очень далеко!» И только сейчас женщина осознала, какая же вокруг тишина...       Глубочайшая. Ненарушимая. Совершеннейшая.       – Тишина, – завороженно шепнула Белл и осеклась, почувствовав холодок на сердце.       Во всем мире – ни звука. Лишь ветер – нет, даже не ветер – шорох. Миллионы, миллиарды снежинок, искристых, невесомых, перекатываются по застывшей земле от малейшего дуновения, от незаметнейшего движения воздуха. Шелестят, гудят ветви далекого леса – каждая хвоинка, как волнорез, разделяет надвое дыхание февраля! Кружатся, падают, словно листья, узорчатые ледяные кристаллы. Весь мир словно выточен из бриллианта. Сверкающий снег под ногами – алмазная крошка. Сделай лишь шаг, и навсегда погубишь столько бесценных сокровищ. Пронизываемый лучами солнца воздух искрится. Гибнут, гибнут в горячем, парящем выдохе миллионы летучих хрусталин!       Белл стояла, едва смея дышать. Пульс отдавался у нее в висках. В ушах, как далекое море, шумела кровь – бесконечно, зовуще, тоскливо.       – Нужно идти, – прошептала она едва слышно – и чуть не оглохла от звука собственного голоса. Втянула голову в плечи.       «Я совсем одна!» – подумала женщина. Сделала шаг. Какой скрип! Какой скрежет! Твердый, промерзший, слежавшийся снег! Мыслимо ли – шагнуть еще раз?       «Ганма прошел здесь, – подбодрила себя Белл, и при мысли о путешественнике ее сердце согрелось, оттаяло. – Он прошел здесь с товарищами. Так что я не одна...» – Его теплый взгляд и добрый голос, выговаривающий слова родного языка, наполняли душу женщины надеждой и силой.       С теплотой пришла и внезапная мысль: «Они должны будут остановиться! Обязательно!» Путешествуя с собачьей упряжкой, индейцы делали перерыв раз в несколько часов – лайкам нужен был отдых. Их при этом не распрягали, но если вставали сани – задерживались и люди!       «Я обязательно найду их! Уже совсем скоро! Нужно только надеяться и не сдаваться!» – Белл улыбнулась, подставила лицо солнцу, благодарная за тепло и безветрие, и зашагала вперед.

***

      Она заметила путешественников, миновав еще один поворот реки. На горизонте замаячили несколько точек – Белл накинула капюшон, чтобы не щуриться от солнца, напрягла зрение – и ее сердце воспарило от радости. Глубоко вздохнув, женщина поспешила по проторенному следу. «Скорее догнать! Наконец-то!» – Она готова была петь от радости. Ноги у нее уже совсем замерзли. Все-таки непривычно и тяжело оказалось без снегоступов... Но так было надо. Белл не могла, не имела права и не хотела брать с собой ничего из имущества Ток-На. Не из презрения или страха – а просто потому, что решила: уходить так уходить, самостоятельно, полагаясь лишь на собственные силы. И лишних поводов бросаться в погоню давать тоже не стоило. «Я сама, – должны были сказать мужчине прибранный вигвам и нетронутые припасы. – Пожалуйста, пойми!»       «И ты пойми, Ганма!» – взмолилась Белл, приближаясь к группе путешественников. Она подошла уже достаточно близко, чтобы разглядеть их. Мужчины остановились посередине замерзшей реки, на заснеженной глади. Собаки в постромках пристроились у саней – некоторые отдыхали, свернувшись пушистыми шарами и прикрыв хвостами носы, другие ели снег, чтобы утолить жажду. Двое путешественников сидели на тюках груза, сброшенных с плеч на лед. Третий же примостился на санях.       Завидев Белл, мужчины зашевелились. Один из сидевших на вьюке приподнялся, сделал несколько шагов в ее сторону. «Это ты!» – Сердце женщины словно потянулось к возлюбленному. Ганма уже шел ей навстречу.       – Белл? – Его голос был таким хриплым от удивления. Ошарашенный путешественник остановился, не дойдя до нее, и неловко, порывисто протянул руки в перчатках. Затем опустил одну. – Белл, что... что ты...       Женщина подошла к нему. Откинула капюшон и заглянула в глаза Ганме. Он был ошарашен – но во взгляде его была все та же радость, все та же любовь.       – Я... – Дыхание Белл словно перехватило. «Что сказать? Что же сказать?»       Ганма вдруг переменился в лице – его невыразительные губы дрогнули, и он вздохнул. Обеспокоенный, даже испуганный. Но любовь не исчезла из его взгляда, но, казалось, даже усилилась. Волнение, тревога, и счастье – странное, но такое настоящее сочетание.       – Ты сбежала? – спросил он. Приподнял руку. И нежно, осторожно коснулся щеки Белл перчаткой.       Женщина кивнула, не отрывая взгляда от его глаз. Расслабила шею, позволяя широкой ладони в шершавой, заиндевевшей рукавице поддержать ей голову. Она чувствовала себя такой защищенной – и такой беспомощной перед ним. Белл накрыла мужскую руку своей, хрупкой, и закрыла глаза.       – Я хочу идти за тобой, – прошептала она.       – Белл... – Ганма положил другую ладонь ей на плечо, а затем тихонько обнял. – Ты, что, убежала вот так... без всего, без припасов? – В его голосе было столько тепла и заботы...       Она снова кивнула.       – Да.       – Совсем одна?       – Да.       – Ты пол-дня шла?       Белл не ответила. «Я знаю, что глупая... – подумала она. – Но я пошла за тобой! И я счастлива!» Ведь Ганма спрашивал не для того, чтобы обругать. Просто беспокоился. Переживал за нее!       – Ты же не прогонишь меня? – спросила женщина, в душе уже зная ответ.       – Ни за что.       – Пелли мне рассказала, что...       Ганма уткнулся носом ей в плечо.       – Прости, – шепнул он. – Прости за то, что заговорил не с тобой, а с Ток-На. И за этот обычай...       – Что ты? Нет... не нужно... ты... не извиняйся... Пелли сказала...       Мужчина отстранился, глядя на ее в свете солнца, щурясь и улыбаясь. В уголках его глаз были слезы.       – Я влюбился в тебя, как увидел. – Его голос дрогнул.       Белл шмыгнула носом. Все было так, как она и мечтала. Они стояли друг напротив друга, часто моргая, румяные от холода, щурящиеся от солнца. Настоящие. Живые. Счастливые.       – А я – в тебя, – ответила женщина, чувствуя, как ее губы обжигает морозом... А затем вдруг – теплом.