Часть 74. Форт-Релайанс

      На следующее утро Белл по привычке проснулась затемно, и долго не могла понять, где она и почему вокруг так тепло, и уютно, и тихо. Не по-зимнему тихо, когда кажется, что слышишь звон, с которым свет от костра отражается в снежинках на еловых ветвях – нет, совсем по-другому, домашне... Это была тишина, рожденная не морозным простором, а безопасностью натопленного жилища. Нос щекотали запахи древесины и ткани. Приоткрыв глаза, женщина увидела лицо спящего мужа и вспомнила: «Дошли все-таки!»       Ее губы осветились улыбкой. Вчера вечером путешественники, измотанные долгой дорогой, наконец-то смогли выдохнуть, отогреться, наесться досыта и наговориться всласть с давно не виденными знакомыми. На ночлег устроились в соседнем домике, где было свободное место, и впервые за четырнадцать лет Белл сомкнула глаза под настоящей крышей. В деревянных стенах было что-то успокаивающее. Женщина чувствовала себя, словно бабочка в коконе. Устав от путешествия по замерзшей реке, переполненная новыми впечатлениями, согревшаяся и сытая, она заснула почти мгновенно.       Теперь же, осознав, что в кой-то веки спешить некуда, молодая скво покрепче приобняла Ганму, прижалась щекой к его щеке, и позволила себе задремать снова.       Ни шум ветра, ни его холодные порывы, ни шуршащие, сухие снежинки не беспокоили ее в четырех стенах. Печь из прибрежных камней и речной глины дышала живительным теплом. Однако, у стен становилось прохладнее. Рядом с окнами – а в домике была пара небольших окон – так вообще чувствовался морозец. Деревянные рамы серебрились от инея.       Когда снаружи начало светать, Белл поняла, почему. И заодно осознала, что не зря ей вчера показались странными толстые, мутные, неровные стекла – потому что никакие это были не стекла... Приподнявшись на матрасе из лапника, женщина смотрела, как разгорается пламя зари в плитах из речного льда. Подтаявшие от тепла изнутри, а снаружи покрытые инеем, они пропускали достаточно света и служили довольно долго – с неделю, как ей потом объяснил Ганма. Жители форта выпиливали полыньи в Юконе, приволакивали обрезки на санях к своим хижинам. Лед был нужен всегда – и для питья, и для готовки, и для хранения продуктов. От покрова толщиной в три фута можно было отколоть и куски, подходящие на роль стекол, подточить их под размер рамы и приладить на место, закрепив деревянными клиньями.

***

      Поднявшись поздно, когда солнце уже полностью выглянуло из-за горизонта, Белл с Ганмой отправились смотреть свое новое жилье. Мужчина закрыл за собой дверь приютившего их на ночь дома и указал спутнице в сторону покатых снежных круч, поднимающихся неподалеку. Теперь, в свете нового дня, Белл могла разглядеть территорию Форт-Релайанса во всех подробностях. Между деревянными домиками пролегали хорошо утоптанные тропинки, полные человеческих и собачьих следов, борозд от лыж и полозьев. Почти к каждому зданию прилегали навесы, крытые лапником. Под некоторыми ютились собаки, другие были отданы под дровники.       Мужчина и женщина подошли поближе к снеговым кручам, и стало видно, что это землянки. Где-то в искрящихся на солнце белых глубинах прятались трубы, и вверх поднимались струйки дыма. Пройдя мимо, Белл с Ганмой оказались в южной части форта, у припорошенной снегом дороги, ведущей вниз и направо, на лед Юкона. Здесь стояло еще несколько хижин – простых, одноэтажных, как и все здания в поселении, только совсем маленьких. Оглянувшись, молодая женщина отметила, что у того дома, в котором они ночевали, навес для поленницы больше, чем эти здания! Но... «Подумать только, у нас будет собственный дом?» – Белл представились развевающиеся на теплом ветру занавески и молочно-белые стены, и сердце у нее защемило от радости и тоски...       – Мы будем жить здесь? – спросила она у своего мужа.       Ганма кивнул.       – Это хижина одного моего друга. Он уехал на юг, так что пока она наша.       «Пока, – мысленно повторила за ним Белл. – Ну конечно же! – Женщина сжала кулачки в рукавицах. – Потому что потом и мы поедем на юг! Обязательно!»       Дверь не была заперта, но открывалась наружу, а у порога намело много снега. Раскопав проход, Белл с Ганмой замерли на мгновение. Женщина затаила дыхание, а ее муж взялся за край доски и с усилием потянул. Дверь проскрежетала по слежавшемуся белому покрову, и перед супругами открылось небольшое, полутемное, покрытое инеем помещение.       Так же, как и в других домах, здесь была всего одна комната. Белл с Ганмой зашли внутрь: мужчина – привычно и прямо, оценивая, что предстоит сделать, а женщина – осторожно, с внутренним трепетом. «Как же много нам придется работать, – подумала она, – чтобы здесь стало уютно!» Но ее это не пугало. «Пусть мы здесь ненадолго... – Белл улыбнулась. – ...А постараемся изо всех сил!»

***

      Прервав на время рассказ, женщина уставилась вдаль. Дождь над заливом уже почти прекратился, тучи рассеялись. Редкие капли, просвечиваемые жаркими солнечными лучами, постукивали по тенту, разбивались о лужи. Над землей поднимался пар – остатки летнего тепла словно вытапливались из почвы, чтобы согреть воздух еще один раз.       Цую приподняла голову с маминого колена. Погрузившись в историю шестнадцатилетней давности, она совсем позабыла о своих тревогах. Теперь важно было другое. «Что же насчет Палуса? С маминой мечтой про поездку на юг?» – Девушка вопросительно взглянула на Белл.

***

      Воспоминания проносились перед ней, как будто всех прошедших лет попросту не было. Белл смотрела в солнечную, прозрачную, как роса, даль, и видела перед собой все.       Февральский день, самый первый, самый прекрасный. Они с Ганмой идут на реку с небольшими санями, чтобы наколоть льда. Снег хрустит под ногами так бодро и весело. Женщина глядит на мужа, и ее щеки пылают.       Вокруг полыньи очень скользко. Занятая у Стенли пила со скрежетом погружается в воду, и во все стороны летит ледяная крошка. Один блок, второй, третий... От реки пахнет холодом и чистотой.       Обратная дорога к форту. Солнце слепит глаза.       Ганма отламывает доски, которыми заколочено окно в хижину, и поднимает прозрачный блок, примеривает его к раме. Белл приносит высушенных зимним ветром полешек, чтобы можно было сделать клинья и закрепить лед.       Пока муж работает над этим, она возвращается в хижину. Внутри все бело от инея. Нужно счистить со стен изморозь, вымести пол, прочистить печную трубу. Миллион маленьких дел, и каждое хочется сделать, как лучше, ведь спешить некуда – впереди еще целая весна... «Да, целая весна, – говорит себе Белл. – А потом...»       Это же не их дом. Они здесь не навсегда. «Вот вернется товарищ Ганмы, а мы ему отдадим хижину обжитой, обустроенной, прибранной!» – Женщина улыбается.       День кажется долгим. В застоявшемся воздухе домика чувствуется движение – открытая дверь, и прочищенные отверстия под потолком, и ледяные окна, и февральское солнце делают свое дело. Инеевая пыль, поднятая взмахами веника, кружится по комнате, искрясь на свету. Замерзшая печка неспешно отогревается. Внутри шуршит огонь, пока еще робкий, непривычный к своему новому жилищу. Крыша легонько поскрипывает под обувью Ганмы – мужчина счищает снег. А Белл, сняв варежки, раскладывает на узкой полке свои сокровища из походного свертка...

***

      Первый день подходит к концу, за ним второй, третий. Неделя. Каждый восход выглядит чудом – ледяное окно сначала светится мягко-розовым, затем огненно-оранжевым, и, наконец, солнечно-желтым. Снаружи его покрывает иней, внутри же поверхность блестит, как стекло. Очертания дневного светила расплываются, хижину заливает теплом.       Все рассветы застают Белл за работой. Нужно делать столько всего: готовить еду, ходить за дровами, штопать, точить, прибираться, снова готовить... Обязанностей не меньше, чем на индейской стоянке, но женщина выполняет их со счастливой улыбкой. Дыхание юга чудится ей в каждом лучике солнца, в каждом английском слове, в каждом навыке, который требуется освоить.       Она не перестает удивляться, сколь многого не знает, а сколько еще позабыла. Странная, нелепая картина – в заметенной снегом хижине, сугробом поднимающейся из предутренней синевы, мужчина сидит с женщиной у печи и учит готовить овсянку. Выпекать хлеб. Промывать замоченную с вечера фасоль. Чтобы добраться до плавающих в миске бобов, иногда приходится разбивать тонкий слой льда.       Белл варит рис, делает компот из сушеных фруктов. Учится заваривать чай и молоть зерна кофе. Бережно хранит банку с сахаром.       Дни становятся все длиннее, а женщина все больше узнает о своем муже. Свободная минутка у обоих одновременно появляется редко – все-таки обязанностей по хозяйству непочатый край. Но как только выпадает шанс, Белл тихонько обнимает Ганму, прячет лицо в складках его куртки, и шепотом просит: «Расскажи мне про юг!»       Он говорит неохотно. Ему гораздо проще и интереснее про северную страну. Белл чувствует: муж живет этим. Живет здесь и сейчас. Прислушивается к метелям. Учит ее определять температуру по толщине инея. Знает наперечет всех животных, которых можно встретить в округе. Впитывает ее слова про защиту кожи от холода и ласково гладит Белл по щеке. Женщина краснеет, но продолжает настаивать: «...Про штат Вашингтон!»       Ганма целует ее в макушку и обещает рассказать вечером.       Так они и проводят долгие часы перед сном – Белл сидит у огня, рассеянно вытирая посуду, а муж говорит, устроившись напротив нее, устроившись странно, как он сам объяснил – по-японски, но для молодой скво это значит лишь «на коленях». Поначалу ей так неловко и стыдно. Она чувствует себя виноватой и отводит глаза. Однако, рассказы Ганмы от этого приобретают какой-то особый вес, какую-то торжественность... Неловкость уходит, но сердце у Белл продолжает сжиматься от каждого слова про дальние страны.       Она слушает про Соединенные Штаты – удивительные, противоречивые, странно свободные, кипящие энергией, и при этом все еще очень закрепощенные. Лишь несколько десятилетий назад отгремела война Севера и Юга. Большой мир притягивает и пугает Белл. Затаив дыхание, она внимает каждому слову мужа, и не перестает поражаться: «Как много ты оставил позади, когда решил поселиться здесь!»       Немой вопрос, должно быть, отражается на ее лице, и Ганма горько вздыхает. Белл потихоньку начинает понимать, что случилось. «В детстве, – говорит мужчина, и его голос дрожит, – тебе показывают настоящую жизнь. Тебе показывают мир и твое место в нем, и ты с радостью его принимаешь. Построить дом. Завести семью. Жить своим трудом, заботиться о родителях». – На его глаза наворачиваются слезы, но Ганма не плачет. Белл же молчит, не зная еще, что сказать, как утешить, и можно ли вообще утешать – в конце концов, у нее тоже есть тайная горечь, тоска по Пелли...

***

      – Скажи, – перебила ее Цую, – ты... когда-нибудь еще... виделась с ней?       – С бабушкой? – Белл повесила голову. – Нет... Утеночек, – вздохнула она, – ты даже не представляешь, как кстати ты об этом спросила... – В уголках его глаз заблестело. – Ведь если бы не одна мысль, я бы может... и забыла о своей мечте, смирилась бы... Слушай...

***

      В зиме еще было достаточно дней, да и оттепель на Юконе начиналась лишь поздней весною – но погруженная в воспоминания женщина не смогла найти больше ни одного, похожего на этот апрельский вечер.       Они с Ганмой уже готовились ко сну. Печка горела спокойно и ровно. Вокруг вентиляционных отверстий под крышей было столько инея, что по воздуху иногда проносились искристые кристаллики. Белл вышла из хижины, чтобы взять кусок льда – положить в чайник на утро. Вышла и застыла. Затем поспешно вернулась и ухватила мужа за рукав.       Над Юконом пылало северное сияние – яркое, оранжево-пламенное, с ослепительно-, золотисто-жаркими и почти розовыми полосами, которые переливались плавно и мягко... Словно занавеси у окна.       В легких, домашних куртках, с непокрытыми головами, Белл и Ганма стояли, приобнявшись, и смотрели, пока не начали подмерзать носы. Женщина приникла виском к груди мужа, тот положил руку ей на плечо – обнадеживающе, уверенно. Пора было уходить: в волосах молодой скво уже поблескивали снежинки. Но как уйти от такого сияния?       От горизонта до горизонта протянулись волшебные полосы, словно ручьи по весне, напоенные солнцем. Словно реки, несущие воспоминания и эмоции, самые дорогие, самые важные...       И, глядя на свет, заливающий ночной лес, и снежные берега, и спящий Юкон, на свет, отражающийся в миллионах кристаллов, превращающий чащу в лабиринт из теней и красок, а безмолвные просторы – в поля самоцветов, Белл глубоко вздохнула вдруг... и поняла, что Пелли больше не с ними.       Она не могла знать, это было лишь мимолетное чувство. Но оно было реальным – так же, как реально северное сияние, разливающееся где-то над облаками.       Дыхание у женщины перехватило, на глаза навернулись слезы. Ее плечи поникли, она вся ослабла. В груди заклокотало сдавленное рыдание. Ганма прижал Белл к себе и мягко подтолкнул в сторону хижины.       – Нет, – шепнула женщина, качая головой.       Ее ладонь лежала на груди мужа, и она ощущала, как бьется его сердце – родное, любимое, любящее... Пальцы у Белл уже совсем побелели, кожу жгло холодом. Но она оставалась снаружи и смотрела, смотрела, смотрела на северное сияние – искорка в океане снега. Свет наполнял ее глаза, в сверкающих радужках отражались звезды. Она смотрела и верила, что Пелли теперь в этом сиянии.       – Пойдем... – Ганма осторожно, но настойчиво взял ее под руку, и они вернулись домой.       Белл еще долго сидела у печи, отогревая дрожащие пальцы, глотая слезы. А потом поднялась, накрыла ладони мужа своими. Помолчала, собираясь с мыслями. И наконец-то призналась:       – Я хочу тебе кое-что рассказать...