Часть 88. Материнские советы

      – Эй... Эй! – Бакуго накрыл щеку девушки ладонью и нетерпеливо, но осторожно потрепал. – Ле... лягушка!       Цую, втянув воздух носом, отстранилась от промоченной слезами рубашки. Утренний ветерок холодил кожу. Девушка сморщилась, не решаясь поднять голову.       – Все. Иди. – Подросток взял ее за плечи. – Наобнимались! И не думай... – Его голос дрогнул от недавних рыданий. – Не думай... – Он не договорил, и вдруг, к удивлению, наверное, даже для себя самого, ткнулся лбом в лоб Цую, в последний раз прижимая ладони к ее затылку. Словно не хотел отпускать. Словно боялся этого.       Закрыв глаза, чтобы скрыть от юноши охвативший ее отчаянный стыд, девушка коротко вздохнула. Теплый лоб Бакуго и его щекочущая, колючая челка отодвинулись. Руки подростка скользнули по плечам ее серого платья из грубой, с катышками, ткани. Цую сделала шаг назад, и, не открывая глаз, развернулась. Побрела к тенту.       «Надеюсь, мы маму не разбудили. – Возмущенный выкрик Бакуго запомнился ей таким громким. – И остальных тоже...» Решившись наконец, она посмотрела перед собой. Все было мутно от слез, роговицы щипало. Цую часто поморгала, пытаясь прогнать жжение. Стало чуть лучше.       Юноша прошел мимо нее и принялся собирать свои вещи – поспешно, но ловко, чтобы все поместилось. «Так мы пойдем... вместе?» – хотела спросить у него девушка, но не решилась. Теперь, когда она сняла с сердца признание, Цую чувствовала себя странно свободной... и совершенно, полностью уничтоженной.       «Чего я ожидала? – задалась вопросом девушка, наблюдая за сборами Бакуго. – Что он... бросит меня, уйдет, прогонит?» Ей представилось, как юноша, закинув на плечо саквояж, быстрым шагом уходит из лагеря, а она стоит на коленях и роняет слезы на серую гальку. «Или... что он поцелует меня?» – Ее щеки отчаянно вспыхнули. Защемило сердце.       – Кацуки, – все же осмелилась Цую.       Он не ответил, только щелкнул замком своего чемодана. Покосился на девушку через плечо и тряхнул головой.       – Кацуки... – тихонечко позвала Цую.       – До переправы дорогу знаешь. – Подросток распрямился, держа в руке саквояж. – Счастливо отсыпаться, – буркнул он то ли мрачно, то ли с грубоватой, глухой нежностью, и пошагал прочь.       Девушка проводила его долгим взглядом. Смотреть ему в спину было не так страшно.       – Счастливо... – одними губами повторила она.       Бакуго пропал за соседними палатками. Вздохнув, со жмущимся сердцем, Цую обернулась к своему тенту и натолкнулась на взгляд матери.       Белл смотрела на нее, часто моргая, но ее брови были подняты высоко и обеспокоенно. Рот был сжат в тонкую, вопрошающую линию. На щеках трепетали отсветы гаснущего костерка.       Почувствовав, что ноги ее больше не держат, Цую подошла к лежанкам и рухнула на колени. Зажала себе рот, чтобы не плакать – от непонимания, облегчения и отчаянной легкости, которая была одновременно и тяжестью.       – Что? Что такое? – Белл села, держась за край одеяла, а затем пододвинулась к девушке.       Цую ощутила тепло объятий, мягких не только благодаря слоям ткани, но и от той нежности, которую вкладывала в них мама.       – Все хорошо? – Женщина заглянула ей в лицо, и девушка зажмурилась от стыда. – Цуенька...       – Я сказала ему. – Она сжала губы, борясь со всхлипами.       Белл выдохнула и накрыла дочь концом одеяла, как шалью.       – Не обидел тебя?       Цую почувствовала, что все равно зарыдает.       – Это я... обидела, – шепнула она и уткнулась в залатанный пододеяльник.       Но слезы не шли.       – Мама... мамочка!       – Да? Да, родная?       Голос у Белл был таким нежным и грустным, и Цую знала теперь, отчего – и не могла промолчать:       – Я подслушала ваш разговор вчера!.. Вашу беседу с папой! – Говорить правду было так тяжело, впервые в жизни так невыносимо-горько, и так освобождающе-нужно. – Мам, прости, прости меня, я не хотела бы, чтобы ради меня... ради меня опять что-то делали!.. – Ей вспоминались слова Белл о том, почему они с мужем остались на Юконе. Вспоминались и лебеди на водной глади, и взгляд Кацуки...       – Все хорошо... – Мама погладила ее по макушке, завернула покрепче в шершавое, кусачее одеяло. – Полежи, полежи, ладно? Я все сделаю, потушу костерок... Ты моя милая, правдивая, отважная доченька!       Цую со всхлипом зарылась в ткань лицом.       – Почему? – спросила она дрожащим голосом. – Почему вы все... меня прощаете?       Белл мягко вздохнула.       – Потому что любим тебя, милый утеночек... Кацуки тоже любит тебя. Ты знаешь, ты же сама сказала... – Женщина тронула край одеяла, и щеку девушки защекотал морской бриз. – Посмотри на меня, пожалуйста. – Мама очень осторожно прикоснулась к ее виску.       Цую послушалась. Глаза у нее жгло от невыплаканных еще слез, ресницы, отяжелевшие от капель, слипались, и она щурилась.       – Ты не сделала ничего, за что можно винить, – прошептала Белл. – Ты храбрая, и искренняя, и настоящая. Как думаешь, может, Кацуки полюбил тебя именно за то, какая ты есть? Он сказал, ты красивая.       «Сказал», – улыбнулась девушка, и ее сердце наполнилось светом.       – Как ты считаешь: он только внешность имел ввиду? – Голос у мамы дрогнул.       – Нет... – зачарованно ответила Цую.       – Родная моя, – Белл примолкла на мгновение, борясь со слезами – а когда продолжила, в словах ее зазвучала такая нежность, такая гордость и такое счастье, что девушка наконец-то расплакалась... – Ты самая лучшая дочь, о которой только можно мечтать, – говорила женщина. – Ты моя помощница, и самоотверженная работница, и защитница маленьких. Ты свет всей нашей жизни. Ты красивая, настоящее чудо Юкона. Ты заслуживаешь любви, и мы все, все-все-все, тебя очень любим. Быть может, – Белл легонько втянула носом воздух, – пора и тебе полюбить себя? Цую...       Девушка почувствовала, что голова у нее идет кругом. Так тепло, так дрожливо ей еще не было никогда.       – Полежи, – шепнула ей Белл. – Не нужно спешить...       Цую кивнула. Ей требовалось побыть одной – и мама, чуткая, осторожная, завернула девушку в свое одеяло, а сама ускользнула в сторону.       Позволив себе обессилеть, Цую легла на мягкую, промятую за ночь подстилку, чувствуя себя, словно в глубоком детстве. Тоненькая подушка, казавшаяся ей такой мягкой, хранила тепло – и, ровно как десять лет назад, девушка закрыла глаза и почувствовала себя в полной, совершеннейшей безопасности. Раньше она любила уползать к маме и спать убереженной от всех тревог. Греться под латаным одеялом, забывая о грустных снах про чашу долины. Не слыша воя метели за бревенчатой стенкой. Ей даже не нужно было представлять, что они в каком-то другом, более счастливом месте – счастье было там и тогда.       «Ма-ам!» – выдохнула Цую, немедленно проваливаясь в сладкую полудрему. С тех пор, как родился Самидаре, этого больше не было, а после появления Сацки уделом девушки навсегда стал холодный, неуютный край еловой лежанки. Она была защитницей, она отдавала свое тепло и последние дюймы покрывавшегося инеем одеяла. А ее не защищал больше никто. И вьюга за стеной была такой близкой, от сквозняка свербило в ушах, а безнадежный холод отчаянных, грустных видений могли прогнать только мысли о лебедях...       Теперь же девушка снова почувствовала себя дома. Почувствовала себя счастливой, любимой, и беззаботной. Такой, какой всегда и должна была быть.

***

      Бакуго шел по уже ставшей знакомой улице, глядя прямо перед собой. Саквояж привычно оттягивал руку, и мускулы отзывались глухой, жгучей болью. Но она не волновала юношу. Сведя брови на переносице и сжав губы, он шагал, будто под весенним дождем – леденевшие на легком ветерке щеки лишь усиливали охватившее его ощущение. Подросток шел и, не скрываясь, горестно плакал.       «Что ж такое? Да что ж такое-то?» – мысленно вопрошал он себя. И волновало Бакуго даже не то, что Деку в очередной раз обошел его – а то, что бесполезный болванчик поступал точно так же!.. «Как это? – Юноша утер слезы рукавом свободной руки лишь затем, чтобы снова расплакаться. Прижал ладонь к лицу. – Ну просто... как? Что это?.. Что... значит?..»       Деку со своим приемным отцом остановились у тех же людей. «Подумаешь! Это потому, что мы все японцы...» – попытался оправдаться Бакуго. Но...       «Этот болванчик разговаривал с Цую. Разрешил ей называть его по имени. Влюбил в себя за один вечер! – Юноша остановился и уронил багаж. – И сам, значит?..» Правда требовала признания, но... «Я отталкиваю ее, потому что боюсь», – осознал Бакуго. Сжал челюсти, борясь с собой. И все же подумал: «З-значит, что?.. Я... тоже... пыль у чьей-то дороги?.. Если поступаю, как он... Если иду по его следам... – Дыхание у него перехватило. – Или... – Глаза расширились. – Нет. Это точно ошибка... Это глупость... Просто... не может же быть?..» Подросток рухнул на колени. Отпираться было бесполезно.       «Я, что, заблуждался все это время? – Он не хотел, не хотел признавать! Даже про себя... – Теперь мне придется... на самом деле придется... прилагать усилия, чтобы стать лучше... чтобы превзойти!..» Юноша попытался сменить тему. Сосредоточиться на новом испытании. Действовать – прямо сейчас, сразу же, как привык... Но...       «Уже же, по сути, признал все! – в полнейшем отчаянии выдохнул он. – Деку... не хуже меня оказался!»

***

      Ему вспомнились «Золотые Ворота» – настоящие, а не из волшебного сна. Однажды, в июне (как давно это было!), Мицуки ворвалась в его комнату, едва не снеся дверь. Времени было около десяти утра, и в окно на втором этаже падали золотые лучи солнца. Бакуго лежал тогда, подложив руки под голову, и, закрыв глаза, наслаждался ощущением щекотки в носу – так действовал на него летний свет.       Когда дверь грохнула о стену, подлетев на петлях, юноша даже не вздрогнул, лишь приоткрыл один глаз.       – Собирайся! – приказала ему Мицуки и швырнула на кровать выходной костюм на вешалке-плечиках.       – Из ума выжила, старая карга? – Настроение у Бакуго было хорошим, но привычка оказалась сильнее. И лишь через мгновение до него дошло, и он вскинулся уже по-серьезному: – Никуда не пойду! Еще чего!       – Не припомню, чтобы спрашивала твоего мнения, Кацуки! – С потолка посыпалась штукатурка. Комнату недавно белили.       – А я не помню, чтобы мне требовалось разрешение!       – Жду тебя через три... две минуты! И никаких «но»! – Мицуки захлопнула дверь.       Парень услышал, как она спустилась по лестнице, и, вздохнув, принялся переодеваться. Спорить с матерью можно было и через целый этаж – все равно ни женщина, ни подросток не желали слушать аргументов друг друга, и ориентировались исключительно на интонацию. Обменявшись несколькими залпами с гремевшей внизу Мицуки (ее голос доносился через половицы глухо, будто из-под воды), Бакуго оставил незастегнутым воротник рубашки. С отвращением отказался от подтяжек: «Зачем они нужны, если брюки по размеру должны быть?» Набросил на плечи пиджак и побрел вниз.       – Надеюсь, это того стоило, мать! – проорал он, спускаясь по лестнице.       Едва Мицуки увидела его, штукатурка посыпалась уже в гостиной.       – Так, а ну-ка оделся нормально, Кацуки!       – Это и есть нормально! Что вы все прицепились?       – О-о-о, слышу, ты хочешь начать с главного?! Когда из школы перестанут приходить жалобы на твое поведение, список «всех» чуть уменьшится, недоросль!       Застегнувшись в конце концов на все пуговицы, в подтянутых, с идеальными стрелками, брюках, юноша наконец вышел на улицу в сопровождении матери. На людях орать было совсем не то: акустики не хватало. Поэтому дорогу до трамвая мать и сын проделали в свирепом молчании.       Путь в парк тоже выдался без происшествий. Единственное, о чем удалось поспорить, было предпочтение, которое Бакуго оказывал езде на трамвайной подножке.       – Ты выглядишь, как уличный хулиган! Не оскорбляй костюм своими дикими выходками!       – Жить не даешь, карга!       Добравшись до «Золотых Ворот», они сошли на брусчатку, а через мгновение под их ногами захрустел светлый гравий. Солнечным воскресным утром в парке было достаточно народу, чтобы порадовать глаз и сделать пейзаж оживленным – но настоящий наплыв посетителей должен был начаться чуть позже. Пока среди деревьев прогуливались лишь редкие пары, гувернантки с детьми и приезжие, для которых жизнь в Сан-Франциско была подчинена точному графику. «Спешите увидеть», – подумал Бакуго, смело встречая взгляды.       В застегнутом на все пуговицы костюме было тесно и неуютно. Пиджак чуть стягивал грудь. Штанины не гнулись, как трубы – идеально выглаженные и предназначенные хорошо смотреться, не более того. Ботинки жали.       – Зачем мы здесь? – проворчал юноша.       – Посмотри вокруг, – неожиданно мягко ответила Мицуки.       Бакуго заупрямился, немедленно опустив голову. Они прошли по дорожкам, мимо зеленых прудов, в которых кормились утки – и оказались в недавно обустроенной части парка. Там все было засажено молодыми деревьями, тонкими, хрупкими, всего лишь в два человеческих роста по высоте. Покрытые серебристой, паутинчатой корой стволы все еще можно было обхватить пальцами обеих рук. Июньски-зеленая листва перемежалась гроздочками багряных цветов – поздних, еще из мая. Это можно было понять по густому, матовому, даже вельветовому отливу пронизываемых солнцем лепестков: они приобрели благородный, терпкий, словно утомленный грузом времени и его мудростью оттенок вина. А над поникшими гроздями розовели новые, еще не прознавшие о лете, цветы. Среди ветвей прятались скромные птички.       – Дождь будет, – буркнул Бакуго. – Давай домой.       – Переждем под деревьями, если потребуется. – Мицуки вытянула шею, словно ища кого-то.       Сердце у Бакуго предупреждающе сжалось.       – Зачем мы пришли? – повторил он.       – Жизни хочу научить тебя, негодник! – Странно, но здесь, в залитом последними лучами солнца саду, мать говорила тише и мягче, и спорить было как-то неловко.       Небо уже начало затягивать тучами. Мгновение, и на благоухающую землю обрушился дождичек, легкий и невесомый. Сияющего летнего простора между облаками было до сих пор больше, чем самих облаков, так что капельки падали, просвечиваемые насквозь, и испарялись с нагретого гравия. Запахло прибитой пылью и мокрой пыльцой. Гулявшие без спешки потянулись под сень деревьев.       Бакуго ступил на траву вслед за матерью, упрямо смотря в сторону. «Подумаешь, могли бы не прятаться!» – попытался возмутиться он. О том, что еще несколько минут назад дождь использовался в качестве предлога для отступления, парень не желал вспоминать. «Это вообще не дождь, а так... водяная дымка! От такой убегать – стыдоба!» – поджал губу Бакуго.       – Смотри. – Мицуки тронула его за рукав.       Юноша отдернул руку, демонстративно отворачиваясь. К его удивлению, оплеухи и окрика не последовало. Фыркнув, парень покосился в ту сторону, куда направила взгляд его мама.       Под соседним деревом, обняв себя за обнаженные предплечья, пряталась от дождя красивая девушка.       «Ах,ты! – Бакуго вспыхнул и хотел было начать орать, и только жгучий стыд удержал его. – Интересно, еще не поздно притвориться, что не заметил?» Наверное, это было лучшим решением: сделать вид, что и дальше упрямится – и не смотрит.       Он отвел глаза, уставился себе под ноги. В груди кипело возмущение и обида. «Мать, да ты что, издеваешься, что ли?» – Парень спросил бы, затопал ногами, если бы не необходимость делать вид...       Девушка была красивой, если это хоть что-то меняло. Бакуго смотрел на нее лишь мгновение, но образ отпечатался в его памяти: настоящая американо-японская аристократка. Он даже не знал, что такие прибывают к ним из-за океана. «Сидела бы в своем Токио, и не высовывалась!» – привычно-грубо подумал юноша, не имея ввиду ни единого слова.       «Что ж ты делаешь?» – возопил он про себя, попавшись на том, что снова косится.       Она была изящной и белокожей. Ее платье с ниспадающими слой за слоем оборками, похожими на понурые, дождливо-шуршащие цветочные лепестки, выглядело дорогим, и в то же время Бакуго понимал, что это самое скромное одеяние из ее гардероба – этакий ежедневный вариант для неважных прогулок.       В своих длинных, женственных руках она сжимала перчатки, яркие, как свежевыпавший снег – и рукоятку бамбукового зонта от солнца. Его бумажный купол был предусмотрительно сложен, чтобы его не повредил дождь. Девушка переложила перчатки в левую руку и оперлась на лакированный набалдашник, водрузив другой конец зонта на носок туфли.       Бакуго вернулся взглядом к ее лицу. Умилительно-овальное, нетронутое загаром, оно светилось, словно нежный опал в обрамлении черного бархата – это ниспадали, скрывая уши, сверкающие черные волосы. Если приглядеться, то можно было увидеть, как в них искрятся крошечные капельки водяной пыли. Мгновение – и из-за облака выглядывает солнце, и на лицо девушки падает мозаика из света и летних теней, и волосы искрятся нежной радугой!       – Эта девушка живет на одном из холмов, – сказала Мицуки, – пока мы обретаемся в Джапан-тауне. Знаешь, почему?       – Какая мне разница? – пробурчал Бакуго. – Вообще все равно...       – Хотя бы подумай.       – На нее мать не орет каждый день!       – Дубина, – вздохнула Мицуки. – Взгляни на нее хорошенько.       – Не буду! И чего ты... нормально живем же!       – Кацуки. – Женщина положила руку ему на затылок, и Бакуго заиграл желваками – обычно, когда к ним приходили из школы (жаловаться), Мицуки заставляла его кланяться по-японски вслед за собой и Масару.       – Отстань, – насупился юноша.       – Знаешь, она из очень богатой семьи. – Мицуки помолчала. – Вчера я видела ее здесь – точно в той же одежде, только... у нее на шее были бусы из настоящего жемчуга.       – Откуда ты знаешь, что настоящего...       – Заткнись. – Мать все-таки пригнула ему голову, будто заставляя извиняющеся поклониться красавице. – Знаешь, что она с ними сделала?       – Плевать! Знать не хочу...       Мицуки отпустила его, чуть сжала пальцы и опустила руки.       – Она отдала их. Я видела. Какому-то бедному юноше. Разговаривала с ним, а потом отдала. И долго уговаривала, выставив ладони – вот так. – Женщина показала.       На душе у Бакуго стало тоскливо и стыдно.       – Ну, и что с того? – протянул он. – Я бы не принял! Еще чего, какое позорище...       – Я бы тебе врезала, если бы принял, – тут же заверила его женщина. – Но дело не в этом... Взгляни на нее, она... по-настоящему благородная. И, – Мицуки очень внимательно, серьезно и грустно посмотрела на юношу, – я бы очень хотела, чтобы и ты стал таким, Кацуки.