.

— да не дёргайся ты, блять, — сильные грязные руки девчонку совсем юную в машину усадить пытаются, за руки больно хватая. — сука! — мужчина уж другой, что в машине уместился, рукой за ухо хватается, куда девчушка ему локтем только что знатно зарядила. хлопок, что звезды теперь ей на небе выдуманном проявляет, глаза зажмурить заставляет. пощёчина резкая щёчку и без того красную опаляет, след жгучий оставляя. отморгаться не получается, только лишь голову склонить. она губки облизать успевает, ранку горькую задевая, когда ручище колючие путь крику преграждают. она укусить пытается, ножками бледными куда бы попасть, только вот зажата теперь со всех сторон. ручки хрупкие заворачивают, что так упорно отбиваться пытались, а она лишь слезы пускает, дергаться не смеет, ведь лишней боли совсем не хочется. ей успокоение белое в рот суют, проглотить заставляют, губы крепко сжимая пальцами чёрствыми. она в голове у себя все мысли в кучу собирает, лишь бы тайну раскрыть, что теперь так тяжко грузит, руки крепко сдерживая. машина с места с рёвом трогается, следы за собой оставляя. и рюкзачок голубенький где-то сзади. . — бойкая что ли? — голос хриплый в ушах неприятным эхом отдает. глаза стеклами запотевшими вдруг становятся, отчего девчушка пугается, хватаясь за что-то. она встать пытается, только вот ручки худющие связаны больно уж крепко чем-то. она смех слышит, голоса всякие, что так издевательски в ее сторону направлены. сердечко ее уж давно из груди выпрыгнуть пытается, только вот намертво оно к ней привязано. когда фокус ловит, со взглядом диким встречаясь, невольно назад отпрыгивает. она глаз таких черных, что душу вмиг наизнанку вывернуть заставляют, еще в жизни не видела. она вновь на диван усаживается аккуратно, рот лишь прикрывая, исподлобья за мужчиной наблюдая. она других людей не замечает, ведь и без прочих понятно, кто в этом мире бог. она слюну сглатывает, сильнее в кожу старую вжимаясь, когда мужчина, что весь светом черным очерчен, к ней подходит, на корточки усаживаясь. он в глазах ее ничего особенного не находит, предвкушая, какую выгоду с нее получит и как бы поинтереснее с ней позабавиться. они с минуту еще в глаза друг другу смотрят, будто разговаривают, чтоб не слышал никто. только вот он над ней смеется, подмечая, что девчонка вполне себе симпатичная вышла у отца уродца. а она уже всю жизнь свою в душу ему передала, пока в бездну эту погружалась. — как дела, малышка? — он улыбается так мягко, что она на момент забывает, в каком положении сейчас находится. дыхание задерживает, глазками по лицу его бегает. жизнь и отец ее всегда учили нигде и ни за какие монеты стойкость свою не продавать. только вот именно сейчас она в голове у себя мелодию крутит, что до боли в груди раздается. она вдруг понимание ловит, что в подобной ситуации папа учил лишь молчать, секретов никаких не выдавать и ждать его. нужно ли ждать? — чего молчим, а? — он еще ближе двигается, носом своим ее касается. глаза его еще чернее становятся, брови медленно к переносице сводятся, венки на лице напрягаются. она только лишь реснички вниз куда-то опускает, на руках его огромных полоски синие замечает, что кровью явно наливаются. она взгляд медленно поднимает, стараясь лицо серьёзное сделать, будто и не трогает ее вся ситуация эта. он теперь улыбку совсем не милую тянет, а с насмешкой ей зубки показывает. — малышка, мне тебя разговорить – секундное дело, — он глаза щурит, языком по губам проводит, закусывая, — только тебе и папе твоему это не понравится. он пальцем по ноге ее бархатной проводит, под сарафан нагло пролезает, за эмоциями ее наблюдая. она лишь морщится легонько, голову выше поднимая. дыхание учащается, слезы вот-вот горьким потоком хлынут, чего она допустить не может. мужчина останавливается резко, край белья задевая, когда рука другая шею ее крепко хватает. она с места вскочить пытается, когда почти сразу весь воздух пропадает, заставляя в глаза с ресницами длинными еще крепче вцепиться. — ты у нас немая, я так понимаю? — он шипит, сильнее шейку тонкую сжимая. — будь любезна хоть головой кивнуть. девчушка чувствует, как рука его вмиг дёргается, шанс ей давая. она ногой успевает дело сделать, воздух жадно вдыхая. мужчина теперь корчится, про себя выругивается и уходит, взгляд ненависти полный лишь кидая. она только отдышаться немного успевает, как удары по телу ее рассыпаются, где-то тем же эхом горьким отдаваясь. . — если она не проснется, я тебя передавлю, — мужчина слова выплевывает, сигарету тушит и на табуретку падает, что рядом с диваном все это время стояла. он гостью по щекам аккуратно бьет, веки оттягивает, проверяет, жива ли вообще. та в сознание приходит, только вот теперь она уже вскочить не может – тело от боли кричит, выгибаться заставляет, лишь бы нигде не ныло. мужчина взглядом всех выйти заставляет, вновь на девчонку западая. он корчится, когда слезы девичьи видит, что так упорно она спрятать пытается. только вот голова ее не поворачивается, отчего все он наблюдает. — разговаривать будем? — он теперь аккуратно ее посадить пытается, на себя смотреть заставляет. лицо ее совсем детское рассматривает. глазки светло-зелёные, что он изначально запалил, теперь уж кровью налились. ресницы черные из-за слез слиплись, новый приток отмахнуть пытаясь. он рукой своей к лицу ее тянется, отчего девчонка трястись вдруг начинает. она вновь оскал этот дикий замечает, веки прикрывая. только вот удара не следует: она прикосновение легкое чувствует, что капли жгучие с лица ее смахивают. он отходит на пару мгновений, теперь уже чем-то влажным кровь застывшую нежно оттереть пытается. — такая красивая и тучная, — он хныкает, вновь тряпочку смачивая. — тучная? — она слова свои обратно словить не успевает, вздыхая лишь тяжело. не уследила. — не немая всё-таки, — он усмехается, ладонью жесткой по щёчке, что кровью налилась, проводит. — будем разговаривать – не будем драться. — мы не дрались. это вы бьёте, — она в лицо ему слова выплёвывает, коготки свои показывает. только вот он эти коготки острые обрубать намерен жестко. он глазами ее пожирает, все действия свои заканчивая. лишь ближе табурет двигает, по плечу девчонку трясущуюся гладит и улыбается так непринужденно, будто и нет всей напряженности этой сейчас. — папка твой бесстыжий задолжал мне немного, — начинает мужчина, с места вставая. — вот и подумал я, что хватит ждать. знает ведь, что должен прилично, а так не по-пацански шкерится. пораскинули мы с товарищами, что ж ему в качестве сюрприза преподнести. а тут опа, дочка у него есть, оказывается! да такая еще красивая, с характером. — у нас нет денег. — та ты так открыто родного не сдавай, малышка. теперь найти его нетрудно будет. только вот уже по законам нашим он своей жизнью не расплатится даже, что уж про деньги говорить. мужчина сигарету закуривает, комнату вмиг дымом заполняя. девчушка сглатывает нервно, по сторонам оглядывается, спасение найти пытается. тщетно. он только над ней посмеивается, шагом тихим по комнатке расхаживая. ей жарко вдруг становится, душно настолько, что все тело будто высыхает, причем счёт на минуты идет. она боль резкую в плече чувствует, когда повернуться решает. он за ней наблюдает, в мыслях своих грязных кусочками моменты откладывает, как наслаждаться телом юным будет. — сколько лет тебе? — он первый тишину прерывает, когда дыхание ее стены сдавливать начинает. он тоже любит душить. — что вы тогда хотите, если не деньги? — она его игнорирует, глазками дикими сверкает. — ну заговорила, — он по-актёрски руками всплёскивать, улыбаясь. — я же тебе вопрос задал, маленькая. ты не услышала? — да пошел ты, чёрт грязный! — она вмиг губы в линию сжимает, когда огоньки в черноте напротив замечает. аллеей темной теперь она идет, факелами себе дорогу освещая. — я могу с папенькой твоим поговорить. а можете вместе мне тут сказки порассказывать, хочешь? — он руками по обе стороны подле нее вжимается, в диван ее вдавливая. — шестнадцать. — теперь понятно, отчего глупая такая, — он отходит резко, лицо рукой потирая. — побудешь тут немного, пока батька твой часть суммы не найдет, которую ему предъявили. там уже решать будем, что делать с тобой. он только лишь подмигивает ей как-то странно, за дверью тяжелой скрываясь. девчонка часы теряет, тело своё не чувствует, заснуть пытается. в голове ее что-то громко стучит, по внутренним стенками кулаками тяжёлыми отбивает. она о папе думает, ведь сейчас наверняка у него проблемы, причем выдала его именно она. проследить, где девчонка живет, было раз плюнуть, только слова ее мужчину темного в догадках убедили. она глаза прикрыть пытается вновь, что из зеленых в цвет алый окрасились. она думать боится, что теперь с ними будет. с ней. и с папой. она собой пожертвовать готова, лишь бы его в покое оставили. знала она, что отец играми балуется, людям серьёзным деньги проигрывая. всегда отнекивался, мол: "всё будет здраво, доча. завтра отыграюсь, купим тебе наконец сапожки новые". он улыбался всегда так по-родному, никогда плохого от него не исходило. лицо его пусть и не было идеальным от мира этого гадкого, но он всегда изнутри светился. он все тепло и ласку дочке своей отдавал, старался всё лучшее преподнести, лишь бы она ни в чем не нуждалась. он всегда учил ее, как правильно себя вести нужно в городе жестоком, как себя защитить, к кому пойти на самый крайний случай. и она кивала. всегда кивала, а потом в щёчку его чмокала. а теперь и пойти не к кому. время, кажется, бежит незаметно. прежние звуки за железной дверью стихают, оставляя девчонку совсем теперь одну. она мыслями своими быть проглочена не хочет, отчего встать пытается. ей удается, только вот дверь тяжелая со скрипом отворяется, а в проёме парень незнакомый стоит. — голодная поди, — парнишка совсем юный и такой светлый ей поднос приносит. не изыски, но даже такая похлёбка аппетит у нее вызывает, ведь голодная совсем. давно уж. — когда меня выпустят? — она к нему близко подходить не осмеливается, глазами еду осматривая. — я тебе на такие вопросы ответа не дам. мне ничего не говорят, прости, — он мигом из комнаты выходит, вновь ее одну оставляет. к еде она так и не притрагивается. . она от хлопка просыпается. кучка мужчин на нее смотрят, один в ладоши хлопает, не унимается. к ней другой подходит, ручище свои тянет, отчего она дёргается. времени думать у нее не хватает, только вот ручки ее теперь свободны. она разогнуть их пытается, разминает и потирает. тело ломит, отчего она морщится. с каждым разом все сильнее. ей на выход кивают, ожидая терпеливо. девчушка сначала не верит, а потом аккуратно с места встаёт, выходит и оглядывается. подвал какой-то, только вот обустроенный нехило, так, что жить можно. — отцу своему скажи, как оклемается, что неделя у него есть на все остальное, — она мимо ушей слова грубые пропускает, на воздух выбегает и со всех ног домой несётся. убираться нужно поскорее. как можно быстрее. . она отца своего в больнице находит, только поговорить с ним не может, — он в коме. слишком серьезные повреждения, возраст и состояние здоровья не позволяют ему сейчас быть в реальности с ней. врачи девчонку утешают, надежду на лучшее дают, только вот она знает, что к хорошему это не приведет. она дома себе места не находит. папы нет, денег нет, еды тоже нет. души ее тоже теперь нет. она на пол падает. три дня уж как прошло, а идей у нее в голове не прибавилось. уехать она не может, ведь папу нельзя оставить. за ним обязательно придут. за его жизнью обязательно придут. она плачет каждую ночь, отца зовет, чтоб очнулся, чтоб к ней вернулся. она утром в шкафах роется, ищет, что бы продать такого, чтоб хоть еды купить. купюры старые слипшиеся находит, на которые хоть хлеба купить можно будет. по дороге пацанёнка встречает, который один о ней подумал, жизнь ее сохранить пытался. — стой! — девчушка еле на ногах держится, парня за рукав хватая. — помнишь меня? можешь помочь? — я в дела старших не влезаю, мне не велено, — он отнекивается, лицо кривит, когда девушку осматривает. слишком плоха она. — мне только адрес главного узнать. мне нужно ему передать, — она глаза прикрывает, когда темнеет вдруг вокруг, — деньги, да, деньги. — бредит, шепотом продолжая. — арку знаешь? — кивает. — четвёртый дом, второй подъезд, 31 квартира. . она дома себя в порядок привести пытается. тело свое разглядывает в зеркале, морщится, когда пятен темных касается. ребра совсем уж выпирают, кости торчат да только. она из себя подобие человека лепит, одевается и из дома выходит. жизнь свою сейчас решает, отца спасает собой же. надеется, что хоть это поможет, ведь выхода другого не видит. — опа, здравствуйте, красавица, — мужчина, чьё лицо в шрамы укутано, улыбается ей приветливо, глоток делая. — мне... — она вмиг понимает, что даже имени его не знает. того, к кому пришла. — мне мужчина нужен такой кудрявый слегка, у него еще татуировка на груди. крест, кажется. (представим, что так и есть) — Кащей что ли? к хозяину гости такие юные? — он девчушку теперь оценивает. только заметить успевает, что совсем не рада красавица своему же визиту. — проходите, мадам. она квартирку осматривает. дым комнаты темные заполняет. запах застоявшийся, что-то вроде сырости и сигарет горьких, в легкие мигом проникает. все смешивается, оставляя не самое лучшее впечатление. не ей судить, живя почти в сарае. она глазами хлопать перестает, когда сквозь туман взгляд темный ловит. он смотрит на нее с головой вздёрнутой, сигарету меж пальцев зажимая. он удивления своего не показывает, отворачивается, чтоб палочку потушить и вновь на нее глазами хищника кидается. — какие люди, — он кивает, здороваясь. — мы можем поговорить? — а ты деньги принесла? — она кивает. на страх свой и риск кивает. он улыбается расслабленно, будто устал жутко. — товарищи, на сегодня все. он взгляды непонимающие ловит, девушку нарядную с себя стаскивает. — съебите нахуй отсюда, — теперь кричит. вена на его шее вздувается, внимание девичье привлекая. гости расходятся, за собой бардак оставляя. только вот он привык в балагане этом жить. да и не живет он в этой квартире особо. спит только да гостей встречает. мужчина со стула встает, к гостье медленно направляется, что до сих пор в коридоре зависла. знает он прекрасно, что не принесла она ничего с собой, только вот ждал он как раз не денег. ее он ждал все это время. знал, что делает, ведь всегда все по его сценарию идет. — расплачиваться пришла? — он вплотную к ней подходит, дыханием горячим опаляет. тельце ее хрупкое такой наплыв тяжело принимает, трястись начинает. — а? — у нас нет денег, я вам это уже говорила, — она глаза не поднимает, пол прожигая. — отец не выходит из комы, я не знаю, что мне делать. — а чего ты ко мне то пришла? это разве мои проблемы? скажи мне, это разве мои проблемы, где тебе деньги доставать, чтоб папочка жив остался? — он груб, груб так, что тело ее столбенеет. но спокоен он так, что будто и не человек вовсе. — нет, не ва... — тогда хули ты явилась? — теперь он совсем ровный. — вы же убьёте его, да? — она заикается, кофту в руках сжимает и глаза прикрывает, чтоб нечаянно пол не заляпать. — давай тебя, мне без разницы, — он смеется над ней. так грубо, так унизительно, что она будто и не тут стоит. она внизу. под самым полом. — ради папочки готова жизнь отдать? свою никчёмную, позорную, бедную жизнь? ты только долго не думай, я подустал сегодня, хочу отдохнуть. он уходит в комнату другую, оставляя ее в той клетке, которую без труда словами своими гадкими соорудил. — себя. — чего-чего? я не расслышал. он дразнит ее. выходит, встаёт напротив и дразнит. она глаза приподнимает, по торсу обнажённому проходит и вновь куда-то под пол проваливается. — папу не трогайте, пожалуйста, — она шепчет так, что и сама себя не слышит. он теперь не улыбается. лицо ее поднимает и в глаза смотреть заставляет. — отец твой – урод жалкий, за которого ты, дура глупая, жизнь отдать готова. как же он тебя воспитывал? — он серьёзен. он слишком напряжён. он в комнату девчушку хрупкую подталкивает. та оглядывается, воздуха побольше хватает и губы поджимает. только без слез. мужчина ее в центре оставляет, в кресло усаживается и сигарету закуривает. свет луны, что сквозь шторы проникает, будто зовет ее бежать, бежать вместе с лучами куда-то ввысь. куда-то, где таких людей, как он, не будет. — разденься, — он велит. голос его будто клешнями крепкими ее хватает, заставляя повиноваться. она с собой внутри борется, одежду скинуть пытается. морозит и без прочего тельце тонкое. он наблюдает, будто чудо света новое перед ним открывают, только ему показывая. будто тайну вселенского масштаба сейчас ему раскрывают, о которой только он знать будет. девчушка в трусиках светлых лишь остается, грудь ладошками прикрывая. она дрожит, губы кусая, смотреть в глаза ему не смея. он лишь статуэтку фарфоровую рассматривает. так светится она, что глаз сам только лишь на нее и смотрит. он все пятна, что от его руки поставлены, замечает. он каждую косточку считает, что так отчетливо сквозь кожу бледную выпирает. слишком худая, слишком бледная, слишком красивая. у него дыхание пропадает на секунду, когда в брюках вдруг тесно становится. не ожидал же от самого себя. он любил женщин. вернее было бы сказать, что любил, когда женщины любили его. он знал, что хорош собой, пользовался этим. дамочки все его были разные, и каждой он мог насладиться, знал, что нужно делать. сейчас он двигаться не смеет, ведь такого экземпляра в его коллекции не было. и вряд ли бы когда-то появился. — подойди, — снова велит. она на месте топчется, сильнее в руки укутаться пытается. подходит осторожно, у самых ног останавливаясь. мужчина сигарету тушит, встаёт тихо и ручки холодные аккуратно убирает. грудь ее миниатюрная слишком уж вздымается часто, дыханием громким комнату заполняя. он лишь пальцами длинными границы чувственные обводит, губы ее дрожащие в памяти откладывает, чтоб насладиться в момент подходящий. голову ее поднимает и теперь личико истощенное замечает. она умирает будто, только вот должна цель свою последнюю выполнить, чтоб спокойно уйти. — пожалуйста, — она словно плачет. без слез плачет. слез нет, все уже выплакано. — говори внятнее, малышка, — он черты лица ее детского обводит, на губах останавливаясь. нижнюю оттягивает, пальцем в пространство теплое вторгаясь. она молчит. молчит, глаза зажмуривает только. ей хочется, чтобы поскорее все закончилось. мужчина на кровать ей кивает, куда она взгляд грустный кидает. садится так тихо, будто один он в комнате, с собой сам разговаривает. он теперь для нее "демон". теперь он заберёт ее душу, чтобы очиститься, чтобы сделать судьбу ее светлой. она глазками по телу его мечется, понимает, что только брюки ему мешают судить ее. но ведь с признанием пришла она. — ложись, — она тихо слезы пускает, на щеках дорожки соленые оставляя. он внимания этому не придает, лишь ремень стягивает и над девчонкой нависает. он белье ее по ножкам тянет, моментом наслаждаясь. кожи бархатной, что укусами жизни покрыта, касается. ему нравится. он любуется тем, что в лапы ему упало, что само в берлогу его темную закатилось. он целует ее, везде целует, тело дрожащее губами исследует. она в боли купается. ей душу рвет, что так все происходит. — в глаза смотри, — смотрит. смотрит так, как он того хочет. он пальцем в нее входит, в глазах ее непонимание читает. непонимание того, за что все это именно с ней. он тесноту горячую побороть пытается, брови хмуря и вновь лицо ее исследуя. она терпит. терпит так сильно, что крик, кажется, где-то внутри ей легкие рвёт. — твоя участь терпеть, малышка, — и вновь. вновь терпение – ее верный друг. он входит резко, ломая все то, что было в ней создано. ломает ее стойкость, ее гордость, ее характер. он ломает в ней все самое сокровенное, что было скрыто даже от родного человека. она простыни сжимает, пытается ухватиться за что-то, боль адскую проживая, только вот глаза не закрывает: он ведь велел в глаза смотреть. тело ее ток пропускает. он самых грязных чертиков выпускает и в нее загоняет, чтоб не повадно было. он наслаждается, улыбается, в кровать девчонку вбивает, за бедра хрупкие хватая. она лишь плачет бесшумно, ведь даже голос ей теперь враг. она во времени теряется. тело немеет, волну приятного с болью резкой пропуская, когда мужчина на живот ей надавливает, за девчушкой трясущейся наблюдая. он выходит также резко, на бедра бледные изливаясь. дышит тяжело, зубки вновь белые оголяя. на тумбе пачку берет, закуривая. — иди, Каечка, домой, — он наконец слова заветные произносит. — за батьку не волнуйся, вылечим.