Спасение духовное

      И хотя младшим работникам храма отец Жозасский все еще внушает страх, старшие послушно согласились помочь с поисками всех документов пятнадцати лет назад. Они ничего не спрашивали, но интерес обвивал их шею и душил, самый почитаемый отец города внезапно заинтересовался младенческими крестинами! Зачем ему это? Все знают, как он балует младшего брата и приемного сына. Жену бы такому сварливому человеку, чтобы воспитывала детей жесткой рукой, цены бы такой семейке не было бы! Возможно, Жеан при таком исходе перестал бы валять дурака да увиливать за девицами и взялся бы за ум, школяр совсем отбился от рук и давно перестал слушать старших. Зачем учиться, когда братец всегда дает лишнюю монету на хлеб (и пусть хлеб обычно не имеет вкуса и запаха вина, младший Фролло голодным и не ходит, угощая самым изящным и вкусным пойлом лишь тех дам, что могут и накормить его)? Хотя, глядя на жуткое лицо священника, даже не представляется возможным увидеть его в нежном и ласковом облике, представить его в роли отца, который балует младших. Лишь один его хмурый взгляд заставляет взять учебник и усердно учиться, но братцу, который в этот самый момент отчего-то стал слышен по другую сторону площади, не страшен даже дьявол во плоти.       Утренняя служба прошла относительно спокойно, пусть даже с мыслями о юной цыганке. Во время молитвы Клод представлял, словно она стоит в хоре и молится Господу вместе с остальными, на шее она сжимает крест, а не языческую ладанку, а нежные очертания тонких плеч и ручек скрыты под длинными одеждами. Но никто и не обратил внимание на измученный дух священника, пока во время крещения он не задумался и задержал младенца в купели слишком долго. Напуганная мать вцепилась в ледяные ладони священника, в самые руки безумной и бесконечной смерти и встряхнула зазевавшегося в своих мыслях мужчину. — Вы дьявол, нельзя вам детей доверять! Что вы за диакон такой, что даже крестить нормально не можете?! — Клод моментально вернулся в мыслях, вытянул младенца и перевернул его головой вниз, дабы вытекла вода из носа. Внутри него все похолодело, на мгновение он вообще решил, что убил дитя. Но своим хладнокровием и нерасторопными действиями он заставил замолчать безумную женщину, а хищный ненавистный взгляд вызвал дрожь во всем теле и холодный пот на лбу. Мать перепугалась этого взгляда, темные глаза были словно от самого дьявола, и лишь мельком в них можно разглядеть панику. Священник бережно одел ребенка в белую рубаху и обнял, защищая его от шума в храме, словно это не он внушал страх и не его лицо выражало искреннюю ненависть (как предполагали многие, не зная сложного характера мужчины). Он вытер светлые волосы и надел ребенку крестик, освященный им же перед началом церемонии крещения. Помолившись, священник передал ребенка матери и спокойно произнес. — Нечего кричать, вы не вправе повышать голос в доме божьем. Не потворствуйте ярости, да воздастся вам за это. Этот малыш отныне под защитой господа, и сила его будет равна вере в Отца нашего. Иди помолись, да прощение даровано будет тебе, дочь моя. Иди и не греши, да сына воспитывай, — он перекрестил изумленную женщину и развернулся в сторону своей кельи. Мальчик на руках не сводил глаз с удаляющегося монаха, а мать его так и осталась стоять, раскрыв рот от возмущения.       Квазимодо показался на колокольне, следовательно, он уже нашел Пьера и сообщил ему о поручении учителя. С вечера юный поэт не объявился, а Эсмеральда так и не проявила свой голосок, потому Клод провел всю ночь за бумагами и молитвами. Казалось, что ответ совсем рядом, стоит опустить взгляд, и мать цыганки явится воочию. Чума 1466 года подкосила многих, поэтому документы о крещении 1467 года были в малом объеме: всего лишь сорок пять свитков найдено. Возможно, некоторые бумаги пропали. Может, кто-то по рассеянности выбросил их. Но что поделаешь, приходится работать с тем, что есть. И только пять девочек, что за ужас!       Во время вечерней молебны объявился и Пьер с мешком одежды и блеющей козочкой, вид его был потрепанный, но лик искрил радостью. В церковь его не пустили, потому что зверю дьявола нет места в священной кафедральной церкви, и он послушно просидел на ступенях весь вечер, пока не вышел хмурый священник, покрытый саваном. — Это правда? Эсмеральда жива? — юноша закинул мешок себе на плечо и поплелся за мужчиной, резко махнувшим рукой в призыве замолчать. — Не произноси этого имени, — он говорил тихо и резко, низкий голос вызывал страх у всех, кроме верного ученика, который знал, что под этим баритоном скрывается человек, чья душа пылает юношеским огнем, — иди молча. Гренгуар, — на мгновение он замолчал, словно подбирая в голове темы для разговора. Молчание было недолгим, но напряженным, словно он и вовсе не хотел говорить, — как твои успехи в науке? Житье среди египтян не сводит твой дух с праведного пути? — Вы уверены, что именно эта тема разговора подходит к такой долгой прогулке?       Фролло умолк и посильнее закутался под капюшоном, майский ветер был удивительно холоден. Пьер не понимал, куда они идут, но послушно плутал следом, не особо обращая уже внимание на холод, закаленный промерзлыми мостовыми и иногда сквозившей комнатой во Дворе чудес. А понимание того, что его названая сестра, его законная жена и милая подруга жива и сейчас под защитой самого архидьякона, грело сердце лучше любого одеяла. Джоли подпрыгивала следом, иногда отвлекаясь на еще неяркую травку, но быстро возвращаясь в строй, когда узнаваемый шаг поэта отдалялся намного вперед.       Домой они добрались уже по темени, сиделка передала хозяину дома все изменения за день и ушла, получив разрешение и кулек монет. Эсмеральда, как оказалось, уже проснулась, но в страхе ничего так и не произнесла. Сломанную ногу пришлось перевязать, а жар сбить холодной водой и каким-то лекарством, что самостоятельно делает старший Фролло. — Бедняжка спит наверху. Наверное спит, в моих настойках довольно много валерианы. Да, она должна спать, там, наверху. Как её муж, ты волен увидеть её и передать…это, — Клод указал пальцем на мешок с одеждой, — ты…пока иди, а я растоплю камин и подготовлю явства. Эта дура должна была сходить на рынок и купить что-нибудь. — Мне помочь ей спуститься или поднять еду наверх? — Пьер усадил Джоли найденной в кармане грушей, чтобы она не раздражала священника, и медленно направился наверх, перебрасывая слова на лестнице. — Я поднимусь к вам двоим. Просто проследи, чтобы она…оделась. Если будет бредить, не обращай внимания. Она просто истощена, вот и всё. Да. — голос его был встревожен, а взгляд загнанный. Он держал крепко крест под рясой и про себя молился, лишь бы проворный язык девчонки не разболтал все, что произошло, и из-за кого все несчастья закрутились в безумной игре Рока.       Поэт кивнул и устремился наверх, а Клод в начале развернул на камине икону и помолился. Он подбросил поленьев в огонь, поставил чайник и спустился в погреб. Немного сала, хлеба и овощей. Негусто, но для ужина сгодится и это. Хотя для истощенной бедняжки следовало бы дать что-нибудь посытнее.       Свалив все в кучу, он поставил овощи томиться на огне и разлил чай. Наверху слышно какое-то копошение, что возвестило о пробуждении девушки. Клод устремил глаза к двери наверху и неосознанно потянулся к своей исполосованной груди, вонзив обломанные ногти в затянувшуюся рану. Кровь испачкала пальцы, он заметил это не сразу, лишь когда собрался уже подниматься наверх, положив руку на перила. Он оглядел свою грудь и наскоро вытер её и ладони, а после налил на рану немного раскаленного на огне жира из-под сала. Застегнув рясу, священник сложил угощения на небольшой серебряный поднос и поднялся наверх. Эсмеральда сидела в постели и не поднимала глаз, а Пьер раскладывал одежду в стоящий в комнате шкаф. Тканей было много, не особо даже понятно, что конкретно ими прикрывали, но пусть хозяйка сама с ними разбирается. Главное, что прикрыта грудь, остальное пока что не волновало, ибо сидела она под одеялом. Бедняжка лишь на мгновение подняла свои черные глаза, а потом упала на подушку. Она отвернулась к стене и закуталась в ткань, на что старший Фролло беспомощно покрутил головой и с горечью посмотрел на грязные одежды после подземной тюрьмы Турнель. — Вижу, бедняжка очнулась. Это хорошо, я принёс ужин, — он начал расставлять посуду, наложил овощи и подал чай. Пьер с перепугу дернулся, не услышав, как вошел учитель, — возможно, именно тебе стоит её покормить. Если, конечно, у неё не получится самостоятельно взять ложку. — Уходи, дьявол. — прошептала Эсмеральда и сильнее закуталась под ткань, а соломенный матрас неприятно колол в бок, отчего тоненькие руки иногда почесывали кожу, придавая ей неуклюжий детский вид. — Ну-ну, чего же ты так словами бросаешься? Ты не знаешь его? Это священник, ты в безопасности, все хорошо, — принялся успокаивать ее Гренгуар, который очень вовремя запихнул последний платок, — не просто священник, а архидьякон, это же он тебя спас! Посмотри, какая вкуснятина, а? Ну, давай, доставай свое милое личико, сестричка, и поешь. Ты вся бледная, тебе нужны силы, давай.       Пьер продолжал что-то шептать ей почти в лицо, не все даже можно разобрать. Слышно было только, как он нахваливает своего учителя, какая у него чистая душа, богатые знания и стойкий дух. Но это не помогло, поэтому он принялся расхваливать саму Эсмеральду, её живучесть и ласковую натуру (хотя без ножа под юбкой ему действительно легче, так-то она не подпускала его близко, даже не слушала), как её любят дети, а без плясок на Гревской площади стало совсем тоскливо. На ласковый тон она всё таки вылезла из-под одеяла и съела немного пропитанной жиром капусты, масло стекало по подбородку, поэт начал, смеясь, хвалить её и рукавом вытер кожу. Клод слушал слова ученика и краснел, понимая, что он не подходит его описанию. Он не святой, а дух его слаб, словно колосок сена с безжизненных полей. Словно лед в зимнюю пору, который трещит от легкого нажатия, словно небрежно сделанный кувшин, лопнувший в печи от небольшого шарика воздуха в глиняных стенках. Пригубив немного вина, он подал Гренгуару через плечо бокал с отваром ромашки и вернулся к собственному ужину. Лишь поела Эсмеральда, Пьер хотел приступить к своей порции, но тоненькие пальчики вцепились ему в рукав. — Нет! Тебе нельзя есть! — Что? Почему? — поэт недоуменно посмотрел на учителя, который в изумлении пожал плечами. Эсмеральда сильно покраснела и отпрянула. — Индарака, — мужчины переглянулись, не разобрав цыганского наречия, — Ты трогал мои юбки. Это грязная одежда. Мужчине нельзя трогать ноги цыганки, как и одежды её. Это грязные вещи, ты должен умыться. — Какое глупое суеверие, — процедил Фролло и вернулся к разварившемуся порею. Он вспоминал белые коленки цыганки, как он трогал её лодыжки, как вот только недавно поцеловал её. Мысли эти сбили дыхание и опалили щеки, но со стороны его жар выглядел, как реакция на лук или перец, которые были брошены в казан к овощам. Клод постарался перевести внимание на что-нибудь другое, но мысли опять вернулись к ножкам девушки, и как в итоге на суде сломали бедную голень железные тиски испанского сапога. Он побледнел и прокашлялся, — не стоит сейчас обращать на такие глупости внимание. Ты должна много есть, чтобы кости срослись. — Не по вашей ли вине они и поломаны, а, поп? — Гренгуар после этих слов уставился на побледневшего пуще прежнего учителя, не поняв таких обвинений. Но Фролло спас горестный вой, — о Феб, где же ты, мое солнце? — Сестренка, раскроешь же ты мне когда-нибудь таинственное значение данного слова? Ты все время взываешь к огню, да только смысла я особого в этом не наблюдаю. Тебе еще свечек поставить? — О Пьер, — Фролло рассмеялся, а после неловко прокашлялся, — ты не слыхал новостей о генерале? Феб де Шатопер? Это его имя влюбленная девица вечно кличет. — Он резко махнул рукой и выплюнул имя, словно скверное ругательство. — Так вот оно что! Капитан! Да, слыхал. Ребятня бегала, да кричала по секундно, что этот шевалье творит. Слышал, беда с ним случилась, напали на него, — Эсмеральду пробила дрожь, а Клод помрачнел, хотя и старался делать вид, будто он не причем, — здоровый конь, этот капитан! Шевалье расхрабрился, всем рассказывает, как спас девушку в переулке, а на него напали из-за спины. Словно никто не знает, что он от Флер де Лис к постоялому двору Фалурдель бегал. Да, да, прям во время лобызаний да ранили! Как же это мерзко… — он на мгновение замолчал, а потом пригубил вина. Но вкус его, видимо, оказался хуже, чем можно было ожидать, поэтому он резво приступил к отваренной ромашке с засушенной грушей, — да, о Флер де Лис. Женится он! Какая трагедия, Феб, под каблуком такой девицы далеко не убежишь! Так и прислуживает перед ней, словно пес. Маленький такой щеночек, лишь скажешь «голос!», он тут же залает. Эй, сестренка, все хорошо? — В каком смысле…женится? — на глазах бедняжки собрались слезы. Она смотрела на Фролло и держалась, чтобы не напасть на него, не расцарапать его дьявольское лицо и не вырвать остатки волос, шедшие вокруг тонзуры. Но даже если бы она и позволила себе потворство ярости, сделать ничего бы и не смогла: сил нет, как и здоровья. — Стало быть, он живой. Это хорошо, — Фролло сделал по возможности сухой и безучастный голос и отвел от Эсмеральды глаза, — женится скоро? Это тоже хорошо. Значит, в скором времени придет на исповедь, а там и до венчания рукой подать. Свидимся еще. Так, мой изумруд, не хнычь, — Пьер с такого обращения улыбнулся, а Эсмеральда в отвращении отвернулась, — как…законный муж… да. Как законный муж, ты можешь остаться здесь, в этой комнате. Хотя ваше целомудрие почетно в этом доме, так что я бы посоветовал вам раздельную…постель. Пьер, не хочешь ли занять комнату рядом? — Думаю, я мог бы расстелить себе на полу. Или на лавочке. Да, здесь, на лавочке. Не хочу сестренку оставлять, а то ей будет плохо ночью, а я и не услышу. Хотя слух у меня хороший. Но все равно, при таких слезах её лучше не оставлять. Расскажи, что случилось?       Она лишь дернула плечом и закуталась обратно в одеяло. Клод, понимая, что рано или поздно она все выболтает, пожелал спокойного сна и ушел к себе. Пусть она сама все расскажет, а Пьер сам решит, что делать дальше, пусть даже убьет своего учителя - плевать! Так даже лучше будет, лучше всем. Пусть его казнят за его грехи, главное, что она жива.       Спальня старшего Фролло промерзлая, меньше остальных комнат, видно, хозяин здесь появляется нечасто: в углу около иконы стоял таз с водой, кусок мыла и вино с серебряным бокалом. Сквозившие стены лишь помогали укрепить дух и тело монаха, хотя последние события показали, что дух его давно уже пал перед страстями телесными.       Охладив горячий лоб платком, смоченным ледяной водой, Клод сел на колени перед иконой и начал молитву. Он читал «Отче наш» и старался очистить разум, даже склонился к полу и оперся о тонзуру, отчего начала болеть голова. Мольба в самом своем начале была простой, скорее машинальной и заученной, как формулы на стенах в келье. Но сквозняк пошатнул свечу, и священнику привиделся танец цыганки. Лишь на мгновение открыл глаза, но хватило даже секунды, чтобы пламенное наваждение свело рассудок. Сердце забилось сильнее, живот свело, а горло словно перестало пропускать воздух.       Бросив взгляд в сторону спальни Эсмеральды, он покрутил головой и пошел в гостиную комнату, чтобы подбросить дров в камин. Комната цыганки располагалась как раз вдоль дымохода, нет желания, чтобы она еще и простыла. Неприятно потрескивало дерево, медленно утопающее в огне, но такой размеренный шум расслабил разум. Клод опустил взгляд на кочергу, которой он подбивал угли, и внезапно он улыбнулся. Идея в его голове была безумная, сейчас он желал избавиться от греха в душе любыми способами. По пути он наткнулся на спящую козочку, что через сон время от времени что-то блеяла. С презрением Клод смотрел на неё, соблазн выкинуть животное на улицу был велик, но все же он положил немного капусты, размышляя «Это чтобы она не мешала утром с голода», а после вернулся к себе. Он разделся догола и продолжил молиться, параллельно прижигая собственную спину острым железом, чей жар еще не стих. Однако это уже меньше походило на то, что Клод читал изначально. Он говорил с Марией, раскрыл перед ликом святости все свои переживания и страдал, не столько физически, сколько душой. — О дева Мария, я праведен в твоих глазах. Так отчего я не чувствую, что заслуживаю спасения? — Голос сейчас был жалостливый и тихий, тишина комнаты разбавлялась лишь только его голосом, прорывающимся на болезненный стон, и едва заметным шипением покрывающейся ожогами кожи, — Есть ли спасение? Что бы подумал сын твой? В его глазах, как и в твоих, о Богоматерь, святая и чистая, мы все добрые люди. — Он на секунду умолк и начал суетливо оглядываться по сторонам, словно пытаясь что-то вспомнить, — Понтий Пилат в его глазах святой, палач прощен, а Иуда, презренный козел отпущения, по предположению Данте Алигьери заточен в ледяном озере Коцит, обреченный вечно проводить свое наказание в пасти дьявола. Но что если он тоже прощен? — С какой-то надеждой спросил Клод и вонзил горячую кочергу под кожу, ощущая, как припекается кровь на истощенной монашеской спине. Болезненно прошипев, он продолжил, — Добрый человек, ха-ха, Иуда, — он сам словно не верил себе, но продолжал, глубже вонзая железо, — добрый человек, он был любимым учеником. Верно же? Единственный, кто услышал Его. Единственный, кто любил его не ради спасения, а ради него самого. Это ведь правда? — Он молчал, будто слушал ответ, а потом продолжал еще тише, — О дева Мария, ответь, почему я не в силах передать ведьму властям. А что… — кочерга с грохотом упала на пол, а Клод, коснувшись тонзуры и зажав волосы в ладонях, подполз ближе к тумбе, вглядываясь в икону за свечой, голос его звучал все тише и безумнее, — а что если она святая? Ведь Магдалина стала женой сына Божьего, твоего сына, блудница стала святой. Что если и она, чья судьба сверкать голыми ножками перед мерзкими цыганами, что если она тоже прощена? Гренгуар не врет, он не может врать, кому угодно, но только не мне. Он сказал, что она остается целомудренной. Можно ли в это поверить? Святая Мария, ты бы поверила в это? — ожоги на спине причиняли невыносимую боль, поэтому пришлось смочить найденное полотенце и повязать на талии. Боли это не уменьшило, даже наоборот, но холод отрезвил разум так, что безумный голос превратился в, казалось бы, бессвязную тарабарщину, — Если верить одному из самых древних апокрифов… Иуда знал, что его ждёт, он единственный слушал и слышал твоего сына. Он попросил предать его властям, дабы освободиться от плоти своей, а все восприняли его как предателя и убийцу Мессии, отчего дух его ослаб и он… нет, нет, дух его остался тверд, в отличии от моего. Дева Мария, прошу, помоги мне развеять эту дымку греха. Сними с меня вуаль похоти, молю тебя! Мне не справиться с этим испытанием!       Он сдерживался, чтобы не закричать. В голове звучала лакримоза его души, он слушал собственное сердце и сильнее сжимал крест одной рукой, а другой царапал рубцы на груди, открывая только-только припекшиеся порезы. Клод глубоко и с рваным стоном вздохнул и приложил крест к кровоточащей ране, приятно охлаждая кожу. На мгновение он расслабился и с печальной улыбкой продолжил молитву. — Все мы прощены. И Ада нет. Нет же? Геенны огненной, и терзаний дьявола, да и дьявол-то собственно… Лишь ангел, пожелавший дать людям знания. Верно же? Люцифер, светоносный, понес свет знаний, да только бог изгнал детей своих, дабы они не вкусили плоды древа жизни и не стали богами. Много религий имеют собственного скота, что пожелал разделить с человеком свет познания, да только был наказан за это. Что если мы все боги, когда теряем свое тело? — трясущимися руками он налил немного вина и залпом выпил его, а после опустил ладони в ледяную воду и умылся, смывая стекший по горлу напиток. — Что если после жизни нас встретит бесконечное знание? Мы будем знать…все! Познаем саму вечность! Что если оно нам уже доступно, да только найти его нужно? Мне осталось немного, совсем чуть-чуть, самую малость копнуть глубже в космос, и я познаю философский камень, и я стану королем! Но нет, — Клод смущенно засмеялся, словно источник вечного счастья уже в его руках, — нет-нет-нет… нет, короны мне не нужно… — он бросил взгляд на дверь и прошептал совсем тихо, так, что он и сам почти не слышал, — я бы сделал королевой её.       С этими словами Клод потерял сознание, свеча упала в воду и потухла, а икона наклонилась, но не упала. Словно по языческому заговору лик христианской веры стоял ровно, толстая рама не позволяла ей дальше шататься.       Издалека слышно было крики, тьма бездны давила на виски. Взору открылась преисподняя, царство Люцифера, каким его представляют себе самые богобоязненные люди: простирающиеся к кровавому небу огни, мученические лики смотрели все прямо на него, а в нос ударил запах серы. Людей было много, но в самом начале привиделось, как горит Эсмеральда. Она кричала, молила о пощаде, волосы её сгорели и обнажили череп, в каком-то ужасном свете она даже была похожа на виновника всех её страданий. Клод смотрел и не мог поверить собственным глазам. Голос был надрывистый, звук переходил на свистковый, иногда затухая в хрипоте. Одежда превратилась в пепел, её заменили ужасающие ожоги, превратив светлую кожу в обуглившийся живой труп . Вся тощая, покрытая язвами, кровью, местами виднелось нутро. Клод смотрел на неё сначала с хищным взглядом инквизитора, наслаждаясь казнью презренной египтянки, ведьмы, цыганки, а потом взвыл, словно пламя оставило несчастную и перешло к нему. Он кричал в стороны, искал палачей, ангелов, но никого рядом не было. Воздуха стало не хватать, но он прилагал все силы, чтобы крикнуть как можно громче. — Отпустите её! Она невиновна! Она невинна! Пожалуйста, Боже, спаси её! — он попытался подойти ближе к краю бездны, тянулся к Эсмеральде, рука почти коснулась её протянутых дланей. Но вдруг она замолчала. Огонь стих, а в нем остался лишь пепел. Стенания грешников умолкли, пламя опустилось, а небо заволокло тучами. Осталась одна лишь бездна, непроглядная и пугающая, но манившая чистую душу глубоко во мрак. Клод упал в эту пропасть и зарылся в прах, оставшийся после агонии.       Тишина длилась слишком долго. Как известно, время в аду протекает намного быстрее, нельзя даже определить, как долго безумец раздавался рыданиями над прахом. Для него скорбь длилась словно сотню лет, но ад знает, что нужно сделать, чтобы разбить даже самый стойкий дух: пепел, уже начавший остывать, вдруг ярко вспыхнул. Терзаемый страхом и сожалениями Клод неожиданно увидел перед собой милое личико. Огненное личико. Эсмеральда в пламенном величии медленно восстала и взмахнула руками, словно феникс, волоча за собой языки пламени как крылья, а сбитый с толку мужчина задержал дыхание. Более прекрасная, более страстная и в буквальном смысле горячая ведьма пустилась в пляс. Соблазнительность танца чертовки раскручивала остатки ясности, уводила сознание в круговорот, что очерчивал огонь вокруг её ножек, словно цыганские юбки на похабном языческом платье. Клод перестал плакать, на место скорби пришло страдание любви, он глядел на нагую цыганку и не думал молиться.       Она влекла его за собой, завораживала, манила своим нежным пальчиком глубже в бездну. И Клод не смел не подчиниться. Он полз следом и не видел перед собой оков смерти. Над ухом звучал торопливый шепот, он понимал, что все его существо хочет уйти, вернуться к праведникам, подальше от ущелья, пленившего его. Но сердце трепетало перед этими черными глазками. Когда манящая девушка начала удаляться, он встал на ноги и побежал, что есть сил, даже не глядя по сторонам.       Монах осознал, что коварные чары цыганки завели его в ловушку, когда он, припавший к пламенным очертаниям мягких бедер и обжигающих губ, почувствовал вокруг себя невероятный жар. В этот раз уже его одежда разгорелась, волосы обдало пламенем, а живот свело судорогой, и в этот раз уже он кричал, что есть сил, но слышала его сейчас только дьявольская ирония Рока.       Очнулся Клод в холодном поту. Он не подрывался, не кричал, но чувствовал на глазах слезы, а в голове сильнейшую боль, что сопровождала его с самого начала молитвы. Фролло потянулся к рясе, притянул к груди и обнял, а после разрыдался. Разум его пошатнулся, на руках до сих пор чувствовался горячий пепел, а в носу горел дым из самых темных и самых страшных кошмаров. Он задыхался, но продолжал читать молитву. Безумный, Клод читал все молитвы, что только мог вспомнить. Успокоиться он смог лишь когда в окно ударил первый луч солнца, неизвестно, сколько времени он провел, скорчившись на полу. Клод уткнулся головой в таз с водой и задержал дыхание, насколько позволили ему легкие. Немного воды попало через нос в горло, боль отрезвила разум.       Одевшись, он спустился на кухню, чтобы разогреть оставшиеся овощи и принести их Эсмеральде, рассчитывая на то, что её муж окажется вне дома. Но нет, надежды его оказались напрасны. За столом его встретил Пьер, что попивал неторопливо разваренную грушу с какими-то травами и гладил Джоли, она доедала оставленную этой ночью капусту и благодарно блеяла Клоду заученный веселый тон, чем ввергала священника в ужас. — Доброе утро, — прохрипел низкий голос, — ангелы еще не разлили благовест, а ты уже ласкаешь зверя дьявола? — Уж она-то и зверь дьявола? Право же, этой милашке только слово не говори, она все исполнит и даже платы не попросит! Спасибо, что оставили ей капусты, моей репы из кармана маловато оказалось. Я уже думал, что вы и впрямь ненавидите ее, — улыбнулся Гренгуар, хотя улыбка, сразу видно, была очевидно фальшивой. Он улыбался, как цыган, — чем займетесь сегодня? — Я не обязан отчитываться перед тобой… — Фролло сухо смотрел на ученика и пытался в этой фальши разглядеть хоть каплю искренности, но все же продолжил, — хотя… если ты собираешься быть здесь, следить за…цыганкой… да, думаю, ты вправе знать, чем я живу. По пробуждении утренняя служба. Да, как обычно. Потом я до вечера буду навещать больных в каждом доме, пославшем известие о прибывшей хвори. Майский ветер косит многих, я должен помочь всем, и богатым, и бедным, как бы не противился мой дух. Как там… — он посмотрел на верх и на секунду замолчал, завел руки за спину и продолжил так, словно Эсмеральда - такая же, как и остальные жители Парижа, — болезная?       Гренгуар помрачнел еще сильнее, встал из-за стола и подошел ближе, всей мимикой тела выражая невероятную ярость. Клод был готов к этому, он заслужил ярость каждого, кто восхвалял красоту Эсмеральды. Но когда мягкий тенор двулично-радостно заговорил, даже на всегда безучастном и недовольном лице проступил холодный пот. — С ней все хорошо. Да, сейчас, конечно, все хорошо. Просто прекрасно. Она такая болтливая, вы знаете? — Да, он знал. Клод прикрыл глаза, готовясь к приговору ученика, — Многое поведала мне этой ночью. Как много всего интересного могут рассказать цыганки, вы бы знали! Да так красноречиво, я будто лично пережил все, что услышал, — Пьер посмотрел в пол и сжал кулаки, а потом уставился в черные глаза дьявола и очень тихо, почти неслышимо, спросил, — это правда?       Клод старался не выдавать паники, сожалений или злости, он был готов к этому вопросу. Картина горящей цыганки до сих пор стояла перед глазами, а боль в виске так и не проходила. Священник поднял на него глаза, смотрел так, будто он только что задал очень глупый вопрос. Медленно опустив веки и глубоко вздохнув, кивнул и приготовился ко всему, что могла подготовить судьба. И не зря.       Гренгуар наотмашь ударил его по щеке, на что истощенный монах упал и замер. Он смотрел на презирающего ученика и молчал, но он почувствовал, как боль головная стала чуть тише. Интересное наблюдение. Это душевное успокоение за наказание или переведение внимания с одной боли на другую? На раздумья не хватает времени, Пьер сразу затараторил, но тихо, чтобы не пугать Эсмеральду наверху еще сильнее. — Я не презираю вас за вашу любовь. Я не презираю вас за попытку внушить мне стыд, когда вы узнали, что нас поженил египетский король, — он наклонился к покрасневшему лицу и прошипел, — но я ненавижу вас за то, что вы сделали. Я проклинаю вас, отец Клод. Но… — Клод с надеждой поднял глаза и затаил дыхание, — но я готов вас выслушать.       Пьер некоторое время вглядывался в полный сожаления взгляд, а после подал учителю руку и помог подняться. Он усадил его за стол и налил чаю, подтолкнул чашку и попросил рассказать всю историю с самого начала, чтобы узнать события по ту сторону Рока.

***

      После вечерней службы Клод зашел к Квазимодо, который продолжил печально смотреть куда-то вдаль, на пустующую Гревскую площадь. Возможно, подумал отец, он тоже скучает по пляскам цыганки. Сколько боли приносит любовь, сколько несчастий! Но увы, даже если бы цыганку эту любил исключительно один горбун, счастье отвернулось бы от него. Уж больно был уродлив звонарь, а душа его черна, как и ряса его отца.       По пути до улицы Тиршап Клод зашел в мясную лавку и купил разного мяса и немного соли, а еще у старых торговок набрал груш и репы. В доме теперь слишком тесно, нужно прокормить всех. Хотя одного жителя не хватало, братец Жеан опять куда-то пропал, что ой как не радовало. С каждым днем на него все больше и больше жалуются учителя и простые жители Парижа, одни лишь куртизанки счастливо распевают о нем хвалебные частушки.       Уже знакомый со всей историей Гренгуар хорошо обогрел дом и убрал всю пыль, выделил для козочки отдельный угол, и даже смастерил из какой-то палки нечто похожее на флейту, музыка которой разливалась из второго этажа, а сопровождал её нежный голосок цыганки, что напевала какую-то легенду на своем диалекте. На душе Клод чувствовал приятное ощущение, он давно не испытывал тепла родного дома. Однако потенциальная будущая хозяйка все не шла на контакт. Лишь мужчина поднялся к ним в комнату, голос замолк, а уже порозовевшие щеки резко побледнели.       Гренгуар тоже затих, но он скорее просто наблюдал за переглядываниями таких разных личностей, одна из которых медленно тлела в собственной беспомощности перед женской чувственностью. — Уходи, поп. — Процедила Эсмеральда и отвернулась от двери. — Неужели я продолжаю внушать тебе страх, девушка? — он жестом попросил поэта уйти из комнаты, на что тот медленно кивнул и спрятался за дверью, подслушивая и время от времени даже подглядывая. — Разве я внушаю тебе страх? — Я ненавижу тебя.       Клод печально кивнул и вышел из комнаты, сообщив ученику, что в погребе сложены рыночные покупки и что он может использовать их на свое усмотрение. Вернувшись в свою спальню, он отрешенно помолился и утоп в собственной печали.

***

      Неделю Клод пытался пойти на контакт с цыганкой, а Гренгуар пытался ему в этом помочь. Поиски матери Эсмеральды остановились на мертвой точке, когда выяснилось, что в тот год довольно много детей было похищено цыганами, некоторые из них покинули Париж и, влекомые жаждой к кочевому образу жизни, удалились в горы. Он давал Гренгуару уроки, как и раньше, и однажды он пожелал обучить чему-нибудь и девушку, но она лишь устраивала истерики и кидала в него первые попавшиеся вещи.       Сиделка приходила каждые 2 дня и помогала ей умыться, меняла завязки на ноге и мазала кожу чем-то непонятным, что мешал в своей келье архидиакон. Эсмеральде становилось лучше, но на ногу она так и не становилась. — Ты точно не помнишь ничего из своего детства? Мне нужно больше подробностей, я должен знать, где искать! Мой изумруд, ну помоги же мне! — воскликнул однажды Клод, когда он демонстративно принёс в комнату все рабочие бумаги, в которых ни слова про Эсмеральду не было. Она каждый раз возмущалась с этого прозвища и молчала, но иногда она устраивала истерику. Гренгуар ставил какую-то пьесу на площади, поэтому он не наблюдал данной сцены. — Да не знаю я ничего! Что может знать младенец?! И хватит меня звать этим глупым прозвищем! Я Эсмеральда, а не изумруд! — она гладила на груди ладанку и крутила пришитую на ней бусину. — Это и есть твое имя, — усмехнулся мужчина, — «Эсмеральда» переводится как «изумруд». — Это мое имя? — изумленная девушка замолчала и задумалась. Состроив глупую моську, она села в постели и наклонилась ближе к перилам, являя собой детское любопытство. Двигалась медленно и настороженно, словно она не верила, что ей действительно хочется узнать тайну своего имени. Нет, конечно, ей было интересно, но только не от этого человека она хотела бы услышать великую тайну «Эсмеральды». Черные кудри сделали её еще больше похожей на ведьму, но искрившие любопытством глазки придавали ей нелепый младенческий взгляд. Клод кивнул и улыбнулся, — Меня зовут Изумруд? — В каком-то смысле да. Твое имя действительно переводится как изумруд, хотя берет оно свои корни из испанского языка. Удивительно, что ты не знаешь значения собственного имени.       Эсмеральда с любопытством вглядывалась в лицо ученого, на мгновение забыв, что этот ученый сделал. Клод краснел от этого личика, она впервые смотрела без ненависти. Наверное, две недели жизни в этом доме охладили ненависть в ее сердце. Или же разум её окончательно пошатнулся, и она более не различала, где враги, а где друзья. Но вдруг она задумалась и опустила взгляд, а после приложила кулачок ко лбу, пытаясь помочь собственной памяти. Она опять подняла свои черные глаза к нему и пустой от мыслей головы по детски тихо спросила: — Что такое изумруд?       Клод искренне рассмеялся и отложил церковные бумаги, сел рядом и постарался как можно проще поведать о магии зеленых кристаллов. Совершенно отупевшее от незнакомых слов выражение лица заставляло священника изумляться и искренно восхищаться нелепой наивности. Но именно своей непорочностью она и оставила первую трещину на радикальной и консервативной душе монаха. Во время урока он и не заметил, как прошла головная боль.