владеть.

Ты, словно посланник судьбы, появился на кровавой земле и вдохнул в меня жизнь.       Её красота поразила его, словно молния, ударившая в дерево, которое рассыпалось в чёрный прах. Её каштановые волосы были подобны воздушным крыльям птицы, которые своим мягким пухом напоминали её красивые волны, спадающие на плечи, обрамляя лицо нежным ореолом. Её губы были ярко-алые, как самый спелый гранат, казались сочными и манящими. Так и хотелось страстно накрыть их своими и не отпускать ещё долгое время. Каждый раз, когда он смотрит на неё, такую нежную, смуглую, беззащитную, его охватывает неопределимое чувство того, что она всецело принадлежит только ему и больше никому. Он не позволит другим трогать его вещи без всякого на то основания и разрешения.       Иран любил смотреть на то, как раненая Палестина украдкой прячется в уголке комнаты и начинает тихо плакать, словно маленький детёныш скрывается от кровожадных хищников. В такие моменты он прекрасно знал, что ей никто не сможет помочь кроме него. Он стал её Богом, у алтаря с которым она преклоняла колени, разбивая лоб об камень и искренней молитвой умоляя о том, чтобы её услышали и помогли. К кому она обращается, когда ей нужна помощь? К кому она обращается, когда находится на волоске от смерти? Кому она нужна в этом мире, где кругом одни враги? Только ему.       — Всё хорошо. Я рядом, — успокаивающе шепчет Иран, нежно прижимая дрожащую Палестину к себе и зарываясь носом в её волосы так ласково и без всякой задней мысли отпустить её. — Я тебя не оставлю одну. Никогда.       Никто не сможет губами нежно коснуться её расцарапанных в кровь щёк, кроме него. Никто не сможет наслаждаться привкусом её солёных слёз, кроме него. Никто не сможет её крепко обнять, кроме него. Только он один сможет стрельнуть взглядом прямиком в её чистые испуганные глаза и узнать, о чём она думает, о чём так сладко мечтает, от чего она так устала и боится, по какому поводу дрожь пробирает всё её тело до кости. Он всегда мог унести её на руках в укромное место, где будет им безопасно и тепло вместе, и пользовался таким шансом. Он уносил её в тёплую комнату, где они наслаждались друг другом, разделяя свою страсть над луной. Тогда он мог брать её, жёстко и нежно, а она не смела ему отказывать. И сколько бы лет он не был рядом, оберегал и заботился, время от времени он желал чего-то большего с ней. Он желал абсолютной власти над ней: над её телом, над её территориями, над её жизнью. Она нужна ему как древняя страна, как дорогая вещь, словно главная наложница среди других. Она была бы драгоценным, самым дорогим и главным камнем в короне Персидской Империи, которую он стремился возродить с особой яростью в крови.       — Ты никому не нужна в этом мире. Тебя предательство окружает со всех сторон. Этот мир слишком жесток для того, чтоб мою принцессу кто-топомел обидеть. Никто не стремится помочь тебе, но будь уверена, я всегда буду рядом с тобой, — искусно манипулирует Иран, проводя большим пальцем по влажной щеке Палестины, а после по губам, сочным словно тот самый гранат иль роза только что распустившаяся. — И всегда окажу тебе нужную помощь.       Она чувствует, как он ласково скользит своими тонкими пальцами по каждому уголку её тела, укрывая её в пленительных объятиях, словно смертоносный хищник, завлекающая свою жертву в паутину страсти без возможности сбежать. Иран нежно целует её бледную щёчку и губы, вкладывая всю свою заботу и любовь, чувствуя желанный привкус сладких слёз. Она стала плакать сильнее от понимания того, что вновь оказалась в той грязной игре, где она была выгодной вещью для большого игрока.       — Ты не должен избивать всех до полусмерти! — раздался пронзительный, такой отчаянный и жалостный крик Палестины. На её лице красиво стекали кристальные слёзы, когда ей в очередной раз приходиться с болью наблюдать за тем, как Иран покрыт алой кровью тех, кто почему-то решил притронуться к Палестине без спроса. Без её и его разрешения.       Она мягко касается его плеч и смело заглядывает ему в глаза. Иран настолько был беспощаден и жесток, что Палестине становится страшно от осознания того, что он сможет причинить ей самую адскую боль, намеренно или невольно. И, заглядывая в его глаза, она видит знакомую злость, от которой не сможет спрятаться. Он снова недовольствуется теми, чья кровь в этот миг очередной струйной скатилась вниз по бледной шее.       — Я их всех ненавижу, — тихо, словно змея, прошипел Иран сквозь сжатые зубы. — Всех, кроме тебя. Ты единственная, кто мне по-настоящему дорог. Я хочу защищать тебя от них всех, от этих ничтожных и завистливых созданий, которые пытаются разрушить нас.       — Но тебе не следует впадать в безжалостную жестокость, — с отчаянием и болью промолвила Палестина, надеясь, что он услышит её слова хотя бы сейчас.       Но Иран оставался глух к мольбам и слезам Палестины. Он давно потерял себя в этой бесконечной борьбе, и ненависть к их общим врагам давно поглотила его. Давно он перестал нормально мыслить и понимать, что творит. Иран не осознает, как душит и без того хрупкую и сломленную Палестину своей яростью и любовью, не оставляя возможности вырваться и спастись. Он не позволит ей уйти от себя и не позволит ей от него отдалиться. Он не даст ей возможность быть свободной и независимой от всех. Она будет находиться только под его властью. Он видит во всех красках, как они в будущем будут вместе властвовать над всем Ближним Востоком. Он будет императором, а она его императрицей – его законной женой. Она всё ещё будет драгоценным камнем его короны. Лишь камнем, а не человеком.       Установить контроль над Палестиной стало для Ирана приоритетной задачей, и он готов пойти на любую жертву, чтобы достичь этой цели.       Иран, будто любящий муж, вначале встречает Палестину трепетным и нежным поцелуем, словно они только что воссоединились после долгой разлуки. Палестина млела и согревалась в крепких объятьях Ирана, который в очередной раз пришёл утешить и спасти её. Следом этот поцелуй стал более страстный, требовательный, до невозможности жадный. Иран словно оказался в собственной ловушке, в которую заманивал Палестину, а в итоге заманил себя сам, ведь не сможет выжить, если не продолжит целовать её прямо сейчас. В огне этой страсти Палестина сгорала заживо.       Палестина с грустью в глазах медленно освобождала крепкую и возбужденную фигуру Ирана от лёгкой одежды. Она уткнулась лицом в его мускулистую шею и вдохнула горячий запах, мимолётно целуя кожу. Её душа разрывалась от боли и отчаяния, которые она не могла скрыть ни от себя, ни от него. Вновь он знает, что она не хочет этого, что ей морально больно от их близости, но не мог отказаться от удовольствия разделить с любимой ложе. Палестина находилась на грани океанских слёз, когда Иран в ответ аккуратно раздевал её, наслаждаясь тем, что его возлюбленная была без нижнего белья. Снова это мгновение превращается в вечность и она вновь не знает чем это кончится.       — Ты приняла душ? — шептал Иран, вдыхая аромат бархатной кожи Палестины, нежно прикасаясь губами к её маленьким плечам.       — Нет, — с наслаждением застонала она, ощущая влажные поцелуи на своей шее.       — Прекрасно, — жадно прошептал Иран, бережно опрокидывая Палестину на постель. — Я так люблю естественный запах твоего тела. Это лучший аромат, ведь ты прекрасна без всяких парфюмов.       — Мне надо в душ, я перезвоню тебе, — проговаривала Палестина в трубку.       — Не мойся, я сейчас приеду к тебе, — резко сказал Иран, бросив все свои дела и поспешив к своей возлюбленной лишь для того, чтобы вдохнуть аромат её тела.       Он двигался, подобно хищнику, медленно и выжидающе, исследуя каждый дюйм её тела, словно изучая драгоценную карту, в то время как она блаженно изгибалась и извивалась под ним. Он жадно осыпал каждый участок её тела нежными поцелуями и грубыми укусами, словно отмечая места, которые всецело принадлежали ему. Каждая клетка её кожи принадлежала ему и он это безгранично ценил. Его язык, подобно змее-искусителю, скользил по вспотевшей от страсти коже, сладко вылизывая капельки крови и пота, пробуя и смакуя горький вкус. Она откидывала голову назад, обнажая стройную шею, и пронзительно кричала от удовольствия. Перед глазами опасно плыло и темнело, отчего кружилась голова и туманился разом, но Палестина продолжала просить ещё в самое ухо Ирана. Сильнее. Жёстче. Больше. Сколько бы он не заполнял её собой, ему всегда будет мало. Мало её. Внезапно он рыкнул, словно дикий зверь, захваченный охотничьим азартом, и резко впился зубами в мочку её уха. Она обвила его талию своими ногами, притягиваясь к его пылающему торсу, словно мотылёк к свету, оковывая своими пальцами его густые волосы, которые уже слегка стали влажными. Она элегантно выгнулась и впилась ногтями в его крепкие плечи, отчаянно дыша через рот и аккуратно опустила голову на простынь Иран целовал её опухавшие губы; иногда проникал языком, исследуя рот Палестины и сплетаясь с её собственным, одновременно двигаясь в такте самого страстного танца. А после кусал её чувствительную кожу, оставляя на ней свои кровавые метки, словно он был первобытным хищником, а она — его добычей.       — Иран… Ещё раз… — застонала Палестина, находясь в экстазе.       — Иран… помоги мне… — плакала и умоляла Палестина, лежа на полу полностью разбитая, захлёбываясь в собственной крови.       Когда Палестина просит, умоляет, плачет, Иран сходил с ума.       И нарастающий ритм страсти настолько быстро захватывает его разум, что он быстро погружается в состояние безумия, теряя контроль над своими желаниями и чувствами. Сильные толчки отзываются тупой болью по всему телу, когда грубые мужские пальцы царапают и впиваются в кожу до кости, оставляя наливные лиловым синяки. Палестина лежала на грани обморочного состояния уже не в силах себя защитить. Иран сильнее удерживает Палестину в объятиях похоти и безумия. Её лихорадит. Она дрожит. Ей хочется сбежать. Лицо Палестины умывается собственными слезами. Она трепещет в его руках, чувствуя, как внутри разрывается на части, высвобождая лаву крови, которая течёт неудержимым потоком. Вместо её души теперь разорвали её саму, как тряпичную куклу. Как добычу в зубах у хищника.       — Прекрати… Остановись… Мне больно.., — жалобно шептала Палестина, едва перехватывая дыхание для того, чтобы сказать хоть что-то, и царапая спину Ирана, стараясь обратить на себя хотя бы крупицу его внимания, которого обычно слишком много, а теперь — еле можно было изобразить, что имеется. От крайности в крайность.       — Уходи, я больше не хочу видеть тебя! — с гневом кричала Палестина, прикрывая свою щеку ладонью, где ярко горел отпечаток обжигающего и сжирающего душу удара, оставленного Ираном. Отныне отпечаток его ладони останется на щеке кровавым шрамом.       Он оставался глух к её мольбам, поэтому снова и снова возвращался к ней, чтобы взять то, что по праву принадлежит ему. Он никогда не оставит её одну. Он продолжает терзать, изводить и мучить её душу и тело своей любовью и страстью, давая ей навсегда понять, что у неё нет никого, кроме него. Он всегда будет готов защищать её от всех, но сам не сможет защитить её от самого себя. Он ненавидит, как кристальные слёзы текут по её личику, ведь знает, что её снова унижали и трогали, но когда эти слёзы текут из-за него… Понимает, что он стал теми, кто губит и разрушает её жизнь. Он стал тем, кто использует её в своих целях и не даёт шанса лишь произнести мольбу о пощаде. И это разжигает в нём ярость и отвращение сильнее, что возникает желание задушить всех. Даже её. Он возненавидел себя.       — Ты такой же, как и он! Как они все! — кричала Палестина со слезами на глазах, а Иран это видел. И запомнил. Он запомнил это раз и навсегда, а ж до самой смерти.       Он заглядывает в её личико и аккуратно большим пальцем вытирает хрустальные слёзы, которые рекой скатываются по её щекам уже час. Она смотрит на него с непониманием, но в её глазах зажигается слабая, уже не новая надежда. Наивная.       — Прости, — тихо шепчет Иран.       А Палестина продолжает плакать, с горечью понимая, что ничто больше не изменится и останется лишь драгоценным камнем для Ирана. Ты стал моим спасением, верой и надеждой, тем самым овладевая мной и лишая меня жизни.