Она бы хотела любви

Она была слишком прекрасна. Вся такая неземная, являющая собой незапятнанный временем блеск молодости. Ее кожа бела как начищенный искусным мастером фарфор, блестящий и играющий с лучами солнца, засыпающий от прикосновения лунного света. Тронь пальцем - разобьешь это застывшее в улыбке наигранное личико. Оно упадет, разобьется на мелкие осколки, и тогда его уже не соберешь ни по памяти, ни по указанию великих мастеров. Разрушена. Сама она разбита, но маска ее не тронута. До сих пор в этой нетронутой маске из фарфора, Фурина оставалась во дворце. Ее сахарные пальчики все еще касались изогнутых в задумчивости вишневых губ, гладили белые щеки и стирали хрустальные слезы. Вся в пудре, но не по нужде, не по желанию - по старой привычке, болезненной и жестокой привычке прятать все за маской белизны лица. И все еще улыбается, обнажая жемчужные зубы. Такая же прекрасная, сотканная из морской пены дева ступала по дворцовым полам, да и то не ступала - летела. Парила над землей, хотя теперь всего лишь человек. Невиллет глядел на нее издалека. Глядел, как она губы сжимает, бросив свой горестный взгляд на его лицо. Измученная, убитая, но еще живая. Грудь ее вздымается медленно, а, бывает, вообще перестает. Пугает его не специально, просто задыхается от тоски и не знает, куда приклонить свою беленькую голову. Его никогда нет рядом, он лишь смотрит на нее. Наблюдает, боится подойти. Одной своей когтистой рукой он мог разбить ее лицо на мелкие осколки и потерять навсегда. Его клыки могли впиться глубоко ей в шею и оставить алый цветок, который никогда не заживет на этом нежном теле. Она пуглива. Стала бояться всего. И его тоже. Она не ходит на суд, она живет в своей комнате. Теперь не одинока. Эти служители палаты Жестьон ей были даже в отраду. Человеческая Фурина была дорога Невиллету, и за ее счастье он готов был платить любыми драгоценными камнями. И служители палаты, жестокий, алчный народ, смотрели на эту белоснежную статую как на большое приданое, мору, золото и драгоценные камни. Ликуют юноши, получая нежную улыбку госпожи, касаясь ее сахарных пальчиков. И каждый вечер ищут они момент, ждут суда, чтобы вновь проникнуть в покои Фурины и скрасить ее одинокий вечер. Ах, только бы судья не узнал. Она - легкое перышко, летящая в ночи голубка. Но только для него, только для верховного судьи. Для остальных - красивая статуя, бесчувственная и недоступная. И вновь молодой юноша чертыхнется, когда бутылка вина заставит госпожу лишь неистово рыдать, лишая коварного гостя права овладеть ей в настроении алкогольного веселья. И все плачет. И никто ее не утешит. "Belle" - говорили о ней молодые юноши. И только. Живая кукла, дорогой фарфор, цена которому пол-Фонтейна. И кто бы не хотел стать принцем этой богатой земли? Но, к сожалению их, молодой принцессе мало было вина и цветов, мало было нежных прикосновений под покровом ночи. Омываемая морской водой, она смотрела в сторону театра "Эпиклез", где служил на благо народа ее верховный судья. И, кажется, она давно отдала ему свое трепетно любящее сердце. Но что же это? Отказ? Отказ от ее нежной улыбки или всего лишь страх ее разбить? Невиллет никогда не говорил ей, что чувствует. Молчал, когда она спрашивала его: "любишь?" . Она хотела бы знать. Неужто эти 500 лет для него так же пусты, как для Фурины пуст смысл ее существования. Не легче ли тогда броситься сейчас в морскую пену и слиться с ней навсегда, оставить свое прекрасное тело на вечный покой волнам покорного слуги Невиллета. Отдать свое тело морю. В одну из ночей горячая бутылка вина была поделена Фуриной с лунным светом. Она на крыше распила с ночью последнее удовольствие жизни. Глаза ее сомкнулись, и маска фарфоровая слетела с ее лица, наконец, разбиваясь на осколки. Она готова была сделать шаг с высоты навстречу морской глубине. Как жаль, что верховный судья оказался против этого приговора. Маска Фурины спала, и теперь ему не страшно взять свою Фурину за нежный подбородок и успокоить ее. Как вовремя же ты подоспел, Невиллет. Иначе бы ты не смог найти Фурины больше никогда. Ее тело бы предалось воде, а дух белым голубем улетел отсюда на волю. Лучше скажи ей, что любишь. Потому что иначе она не пожелает жить.