...

Как же тонко её запястье. Мастеру кажется, что, приподними она его в крохотной приемной на расстояние чуть выше чудесного носа, солнечные лучи пробились бы сквозь бледную кожу, осветив косточки и синеватые линии вен. Она и сама довольна тонка, его Маргарита, его Марго, его Муза, его любовница… тонка и хрупка, как фарфоровые куколки балерин, украшающие полки многочисленных сувенирных и цветочных магазинов. Хотя он больше склоняется к мысли, что всё её тело — не фарфор, а чистейшее стекло, прозрачное, розоватое; тончайшая работа мастеров-стеклодувов, созданная для него одного. Маргарита хрупка, но таковой Мастер не назовёт её вслух. Или даже в мыслях, когда она рядом и матрац чуть прогибается под весом пера (не иначе), или когда она в крохотной парадной готовит на крохотной плите порции завтрака на обеды или ужина на завтрак, а он — за своим неизменным столом, пишущий, пишущий, пишущий какую-то несусветную чушь, очерки, совсем не связанные с романом. Очерки о ней, о том, как хорошо с ней, как радостно и прекрасно… Не назовёт, потому что прекрасно помнит: она — ведьма, самая настоящая ведьма, самая опаснейшая и могущественная, выбравшая его и не раскрывающая причин своего выбора, способная сжечь его одним лишь взглядом и им же подарить небывалое раньше чувство нежности, охватывающее сознание.