Глава 59.5 "Помешатрельство"

      "Ах! чувствую: ничто не может нас Среди мирских печалей успокоить; Ничто, ничто… едина разве совесть. Так, здравая, она восторжествует Над злобою, над тёмной клеветою."

автор неизвестен

***

      Буллфинча бросало то в жар, то в холод в судорожном припадке, он встал на ноги и попытался догнать Коузи в коридоре, но та уже скрылась, растворившись в воздухе, словно призрак. Тогда он приказал подать ему воду с эфиром, но этот приказ съела глухая пустота мрачных коридоров, в порыве ярости он совершенно забыл, что остался совсем один. Тогда он вернулся в глубь своего кабинета, на секунду он даже попытался убедить себя, что он бредит и ему всё это привиделось в температурном шоке лихорадки, которую он успел подхватить от матери, но взгляд зацепился за оставленный флакончик с прозрачной жидкостью, и сердце в груди вновь защемило от страха и унижения. "Неужели это единственный выход?" — проскочила мысль у него в голове. — "Нет..."       — Нет! — закричал он. — Она только этого и ждет. Она думает, что знает меня, но она не всесильна. Никакая она не сверхъестественная сущность, и у нее нет надо мной власти! Конечно же нет, она не может видеть каждый мой шаг, как не может и знать его. Оставив здесь этот яд, она лишь вырыла себе могилу. Я добьюсь того, чтобы ее вновь засадили в камень, теперь у меня есть все доказательства, и мне нужно только показать их миру. Я покажу тебе, что бывает с теми, кто переходит дорогу Ноктилусент! — с этими словами он схватил колбу и выбежал из дома.       Его несли не крылья, а ноги, он бежал по главной дороге улицы Гало, сжимая в одном крыле флакон с ядом, а другим грудь, из которой вот-вот готово было вырваться сердце. Пробегая мимо дома Миднайт Рейн, он даже не думал о том, чтобы бросить на него взгляд, у него была единственная цель — полицейский участок номер сорок четыре, к которому была закреплена в том числе и улица Гало. Буллфинч несся, не замечая никого и не обращая внимания на странные взгляды.       Один из таких взглядов принадлежал мисс Лемон, она по приказу только вернувшейся хозяйки наблюдала за улицей из окна с песочными часами. Заметив Буллфинча, она сильно удивилась и взглянула на песочные часы.       — Даже раньше, чем предсказывала госпожа, видимо, их разговор был продуктивным. Интересно, а о чём они говорили? — болтала про себя единорожка, убирая песочные часы и попутно инспектируя дом на наличие пыли. — Должно быть, г-н Буллфинч проспорил или договорился с госпожой о чём-то; не могла же она в самом деле предсказать это... Или могла?

***

      Добравшись до участка, взмыленный Буллфинч ворвался в него, поставив всех местных блюстителей порядка в ступор не только своим странным видом, но и своими странными словами.       — Офицер Страшайн, офицер Страшайн! — кричал он на весь участок, чем сильно напугал ожидавших там посетителей.       К нему тут же подбежали двое офицеров, но они не рискнули прикасаться к нему.       — Мистер Буллфинч, пожалуйста, успокойтесь.       — И не подумаю! Меня только что пытались убить, а вы предлагаете мне успокоиться?       — Убить?       — Да!       — Но кто?       — Я буду говорить только с офицером Старшайном.       Двое офицеров переглянулись между собой, в них зрел скепсис, но внешний вид Буллфинча явно был непривычен для него, а его слова и эмоции не давали понять, врет он или нет. Никто не решался отказать, поэтому один из них отлучился на пару минут в один из кабинетов, после чего вернулся, попросив Буллфинча проследовать с ним.       Буллфинч самодовольно ухмыльнулся, поправил растрёпанную гриву и проследовал в кабинет. В кабинете он нашёл того, кого ожидал встретить, — офицера Старшайна, капитана этого участка. Капитан дёрнул своими усами-щетками, по-видимому, удивившись, что заявления о приходе Буллфинча оказались правдой, затем его брови нахмурились. Он указал Буллфинчу на стул, тот спокойно подошёл и сел, а в это время двое офицеров, что встретили его, остались у двери, карауля вход. "Должно быть, заботятся о приватности нашего разговора, но почему караулят внутри, а не снаружи?" — мысль, которая посетила Буллфинча, но которой он решил не придавать большое значение, доверяя Старшайну как давнему знакомому.       — Итак, г-н Буллфинч, — начал Старшайн совершенно серьезным и деловым тоном. — Чем мы обязаны вашему визиту?       — Капитан, я пришел сюда сообщить о покушении на мою жизнь.       — Хм, действительно серьезная причина, чтобы нарушить домашний арест. — подметил Старшайн, от чего Буллфинчу на мгновение стало не по себе. — И вы запомнили нападавшего?       — Непременно, и даже сохранил орудие преступления. — Буллфинч вынул склянку и поставил ее на стол.       — Что это, г-н Буллфинч?              — Это яд, капитан. Самый быстрый, самый надежный, самый смертоносный из всех.       — Вы так об этом заявляете...       — Потому что так мне этот яд представил мой несостоятельный убийца.       — И всё же, кто он или она?       — Миднайт Рейн, — гордо заявил Буллфинч. — Точнее даже не Миднайт Рейн, а Коузи Глоу!       — О, сестры... — устало пробормотал Старшайн. — Ладно, расскажите поподробнее.       — Я вызвал Миднайт Рейн к себе, чтобы решить всё дуэлью, так как узнал то, что, быть может, вы и сами знаете, что мой сын отказался с ней драться.       — То, что он отказался, мистер Буллфинч, даже к лучшему. Не стоит юнцу марать копыта в крови в таком возрасте и по таким причинам. Мы живем во времена, когда дуэли еще разрешены, но не обязательны, и мне претит, что кто-то в цивилизованном обществе все еще думает, что это хороший способ решения конфликтов. Впрочем, продолжайте.       — Она пришла, но когда я ее вызвал, она даже не подняла шпаги. Вместо этого она раскрыла мне свою страшную тайну, что угрожает всей Эквестрии.       — Даже так? И что за тайна?       — Что она, Миднайт Рейн, и есть та самая Коузи Глоу.       — Миднайт Рейн?       — Да!       — Ваша племянница Коузи?       — Не позорьте наш род еще больше, указывая на наше родство, умоляю. Я был разбит этим так, что у меня самого подкосились ноги, и тогда она воспользовалась моментом моего отчаяния, предложив закончить всё быстро, без стыда и возни, выпить яд, мол, это сохранит часть моей оставшейся гордости.       — В чем-то она права, — шепотом сказал про себя Старшайн. — Значит, вы утверждаете, что всё это правда и что в этом бутылке яд.       — Утверждаю? Вы что, сомневаетесь в моих словах?       — Не подумайте ничего, мистер Буллфинч, но кто-то может подтвердить сказанное вами, может, слуги?       — Нет, в моем доме нет уже нет слуг, но моя семья видела, как она входила в мой дом.       — Только видели, как она входила в дом, и ничего более из до этого перечисленного? Мы можем вызвать их на допрос?       — Конечно, они... Нет, не можете, они уехали из Клаудсдейла, — с досадой констатировал он.       — Незадача... Думаю, если мы вызовем г-жу Миднайт, она не даст нам тех же показаний.       — Подождите, не хотите же вы сказать, что я вру.       — Увы, мистер Буллфинч, но пока всё сказанное вами выглядит как клевета на фоне проигранного дела. Я хочу верить, что вы не окончательно потеряли рассудок, поэтому мы передадим то, что вы принесли, в нашу лабораторию. — Старшайн подозвал одного из младших офицеров жестом и передал ему бутылек.       Видя это, Буллфинч совершил микрорывок, словно его тело не хотело отдавать образец в лабораторию, но он скрыл это движение, изменив положение, в котором сидел. На его лице начал проступать пот, когда он жадно пожирал взглядом уносимую склянку. Все перечисленные капитаном Старшаном факторы резко сбавили его уверенность и усилили параною, из-за чего он начал понимать, в какую ловушку он себя загнал и что офицер, дежуривший у двери, караулил не их разговор, а лишь его одного.       — М-да, когда г-жа Миднайт советовалась у меня перед делом по поводу защиты свидетелей, я ее убеждал, что подобные случаи возможны, но крайне редки.       — Что? Вы консультировали ее?       — Она приходила ко мне за несколько месяцев до суда, по-видимому, когда дело еще лишь планировалось.       — Что конкретно она спрашивала? — Буллфинч вцепился копытами в стул так, что лак на подлокотниках едва заметно затрещал от давления.       — Она спрашивала о возможности того, что те, кто будут осведомлены о ее участии в деле, попытаются очернить ее репутацию в отместку за это дело. Я уверил ее, что в первую очередь мы будем ориентироваться на ее положение и то, что она может попасть под удар за свои убеждения. — шея Булфинча напряглась так, будто во всю ее длину расположилась застрявшая кость. — Но будьте спокойны, мистер Булфинч, пусть даже это дело подмочило мое доверие к вам, мы знакомы не первый год, и я не буду к вам так же несправедлив, как мог бы быть несправедлив к прочим.       Слова капитана не смогли и на секунду расслабить его, кожа Буллфинча стала полупрозрачной и влажной, словно срез мякоти водянистого фрукта, и он принялся высматривать движение минутной стрелки на циферблате настенных часов.       «Она не могла» — повторял он себе миллион раз, закапывая себя паранойей всё глубже в яму отчаяния. Ему начинало казаться, что Миднайт Рейн следила за ним постоянно, изучала повадки, чуть ли не держала свечу над их супружеским ложем, лишь бы загнать его в самый узкий из углов, на конце которого его ждала бы мышеловка.       Наконец дверь кабинета открылась вновь, вошел подчиненный Старшайна и молча протянул ему лист бумаги. Тот также молча прочел его и поднял глаза на Буллфинча, его взгляд был жалобным, словно он смотрел на ущербного или безумного.       — Увы, мистер Буллфинч, но это не более чем дождевая вода. — Буллфинч обессиленно дернулся в кресле от его слов. — Мистер Буллфинч, я не буду заводить дело на попытку клеветы и обвинение в попытке убить вас, так как вижу, что вы не в себе. Но и отпустить вас я не могу, вы нарушили предписание суда о домашнем аресте и покинули дом, я должен вас задержать и поместить под стражу до момента суда.       Отчаявшийся Буллфинч попытался потянуться, чтобы возразить, но у него не хватило духу и сил, чтобы это сделать, двое офицеров полиции, что встретили его в участке, подхватили его без приказа и повели в сторону камер. Осознал он себя лишь когда решетка его одиночной камеры захлопнулась, а ключ в замочной скважине с клокотом провернулся.       — Стойте! — захлёбываясь слюною, он подорвался на ватные ноги и, схватившись за решётку, повис, держась передними копытами, задние отказались долго работать и волоклись за ним мёртвым грузом. — Вы не имеете права.       — Вы гражданин Эквестрии?       — Что за глупый вопрос? Конечно же, да.       — Тогда, увы и ах, мистер Буллфинч, но мы имеем полное право на это, вы гражданин, и помимо прав у вас есть обязанность соблюдать закон. Будь вы послом или дипломатом с неприкосновенностью, мы бы тут же передали вас в другие ответственные органы, но вы гражданин, нарушивший предписание суда, за это вы здесь и находитесь. Надеюсь, после моих излишних пояснений у вас не возникнет новых вопросов. — Буллфинч искривил плотно сжатые пересохшие губы. — Посмотрите на это с другой стороны, капитан выделил вам целую камеру, лишь вам одному, вдали от прочих заключенных. Вас здесь никто не побеспокоит, даже г-жа Миднайт Рейн или Коузи Глоу. — добавил он с некой усмешкой.       — Ясно, — сухо ответил Буллфинч, выпрямляясь в полный рост через силу. — Я искал здесь проблески разума, не подумав о том, что здесь их может не быть. Вы не представляете, с кем столкнулись, господа, вы смеетесь, вы издеваетесь надо мной! Да я вас всех засужу.       — Боюсь, мистер, вы уже никого не засудите, — сказал офицер с жалостью, с какой обычно обращаются к глубоко больным людям, после чего удалился, насвистывая мелодию.       Буллфинч, поначалу замерший на месте, дрожа всем телом от гнева, разразился ругательной тирадой и попытался что-нибудь разбить в камере, но бить или ломать было нечего, отчего он обрушил свой гнев на единственную доступную для себя цель — стены из плотных облаков. Вспотев еще сильнее и хоть немного успокоившись, он сбросил с себя жилет, швырнув его в самый дальний угол камеры, и сел на койку.       Часами он проклинал всё и всех, думал над тем, что можно было сделать в сложившейся ситуации, но каждый вариант отпадал один за другим по одной единственной причине, постоянно сводящейся к его личности. Каждый раз это так было по его самоуверенности, что паранойя начинала прогрызать его насквозь, он начал считать каждого шпионом Коузи, от офицеров полиции до собственной семьи. Да, представьте отчаяние и испорченность пони, который готов был поверить в то, что самых близких к нему купили золотом, нежели признать себя последним отбросом.       Так прошел день, начали опускаться сумерки, Буллфинчу принесли выделенный на его имя паек заключенного: тушеная капуста, ломоть ржаного хлеба и компот из кураги.       — Милостивый, что это?       — Ваш ужин, сэр.       — Но его, вероятно, уже кто-то ел до меня.       — Уверяю вас, что это не так.       — Но это выглядит как помои, как объедки.       — Вполне приличная капуста, сэр, да, возможно, не так, это не настолько изыскано, по сравнению с тем, к чему вы привыкли, но кто-то не имеет даже этого.       — Послушайте...       — Я вас слушаю. — прервал его офицер.       — Хотите заработать?       — Кто же не хочет? Но позвольте поинтересоваться, как именно.       — Если выпустите меня, я поговорю с вашим капитаном, и мы сможем замять это недоразумение, вам это щедро окупится.       — Ну вы скажите, мистер, — отмахнулся офицер. — Начнем с того, что ваши счета заморожены, да и вы по уши в долгах из-за компенсаций, а закончим тем, что даже если бы я вам поверил, то не выпустил бы из принципа.       Офицер прервался, чтобы взглянуть, не подслушивает ли кто или не подглядывает за ними. Затем он наклонился к Буллфинчу, его взгляд при этом из привычно расслабленного и простодушного превратился в остекленелый и безучастный.       — Я сам рос в «Облачных просторах» и не понаслышке знаю, что стоит на кону вашего дела. — полушепотом сказал он, затем так же быстро вернулся в обычное состояние, полностью выпрямляясь в плечах. — Вы будете ужинать?       Буллфинч взглянул на блюдо не иначе как на живую кобру, поданную ему на тарелке, затем вновь на своего охранника.       — Я не голоден, — тихо пробормотал он.       Офицер лишь хмыкнул и, пожав плечами, забрал с собой поднос и удалился.

***

      Сумерки начали опускаться на Эквестрию, принося мрак и холод, что также поселились в разуме Буллфинча. Вместо врагов в каждой живой душе он начал видеть их повсюду: крадущихся или выжидающихся в тенях, шепчущих в ветре, залетавшем в камеру через решетчатое окно или у него за спиной. Фитиль его разума дотлевал быстрее, чем он сам мог это вообразить, и как бы он ни пытался отрицать, всё было очевидно — он боялся, он боялся не просто смерти, а ее ожидания и того, кто стоял за всем этим. Он знал, что Коузи Глоу терпеливо ждала и упивалась происходящим, он верил, что она сидит в соседней камере или за поворотом, слушает его невнятные молитвы, стук его зубов, его стоны и вой, и просто ждала, но он не понимал чего. Она уже забрала у него всё, кроме жизни, так почему же медлила теперь?       — Ты жалок. — послышалось на грани возможного из темного угла камеры.       Буллфинч вздрогнул, как дворовый пес от раската грома, и забился в противоположный угол. Голос казался ему знакомым, но он давно позабыл, как он звучал для него когда-то, хотя слова, сказанные голосом, он слышал неоднократно от его владельца.       В углу, сжавшись не от страха или холода, а от собственной физической немощности, сидела фигура. Худощавая, на грани истощения, с взором, в котором крылась глубокая печаль вперемешку с надменной гордостью, ее тело почти что просвечивало, но все же казалось куда более реальным, чем все окружавшее Буллфинча. Фигура молча осуждала его своими золотыми глазами.       Буллфинч готов был взвыть, это была его сестра — Гарде. Не призрак, как многие могли бы подумать, а фантом воспаленного сознания Буллфинча, который, не в силах справиться с нависшей воображаемой угрозой, решил создать для мозга угрозу материальную, в зоне доступности, хоть что-то, что можно было осознать и не сойти с ума.       — Изыди, Дискорд тебя подери! Убирайся в бездну Тартара и выродка своего забери с собой.       Фигура промолчала.       — О зловещее знаменье, думаешь, что я боюсь тебя? Думаешь, что я такой же ребенок, каким был когда-то? Подавись! Это знак, чтоб ты оставила меня, виденье или дьявол, не оставив здесь, однако, своего пера как знака, сгинь и вынь свой взор из сердца!       «Никогда» — единственное слово полоснуло его ухо, как кинжал, но Гарде не шевельнула губами, она всё также продолжала смотреть исподлобья, прерывисто вздыхая, и Буллфинч понял, что это были его слова, он, как судья, вынес самому себе приговор.       А фантом лишь продолжил сидеть в углу, изредка поправляя траур своего оперения, глядя в неизменной позе, словно демон тьмы в дремоте, и под сводом этих камер царство он свое возвел. И душой из того царства он уже никогда не сбежит.       Буллфинч рухнул на землю.       — Она знала, я признаю! Она всё знала и знает прямо сейчас, она знала, что я не осмелюсь выпить яд, что я прибегу с ним в полицию чтобы попытаться натравить их на неё, и что я прокалюсь на этом. Единственный, кто ничего здесь не знал — это я сам. Я не верю в то, что она живое существо, такое же, как я, из крови и плоти, я верю, что она исчадие из иного мира, что пришло по мою душу! Ей нужно лишь одно: чтобы я страдал.       Последнее слово утонуло в тишине на несколько секунд, а затем ему на замену пришел смех. Буллфинч поднял голову, его лицо все еще было отчаянным, а глаза стеклянными, но рот исказился в мерзкой улыбке.       — Конечно, она хочет, чтобы я страдал! Поэтому она ничего и не делает, она мечтает, чтобы я лично вымолил ее о смерти. Но она этого не дождется!       Встав в полный рост, стянул с себя галстук и машинальным движением связал петлю, обмотав ее начало вокруг оконной решетки.       — Не дождется! Она забрала у меня всё, но свою жизнь и возможность наслаждаться моим страданием я отниму у нее сам.       На мгновение его разум стал четче, фантом в углу пропал так же внезапно, как появился, тени и шепот отступили. Он продел голову в петлю, зависнув в воздухе. «Граф Буллфинч Ноктилусент, именем принцесс я приговариваю вас к смертной казни через повешение. Позор смывается лишь кровью; гордость торжествует лишь когда враг сокрушен; долг перед принцессами считается исполненным лишь после смерти. Идите с миром, и да простят сестры вам ваши обиды и прегрешения». На последнем слове он сложил крылья, тканная материя тут же пережала сосуды на шее, от чего глаза налились кровью. Тело машинально начало содрогаться в конвульсиях и неметь. Несмотря на гордый приговор, смерть оставалась все таким же неведомым ужасом, что и до этого, но назад дороги не было, огромная часть его хотела вырваться и выжить, но его тело, истощенное и выгоревшее, уже просто не могло это сделать. Около минуты он дергался в попытках отменить собственный приговор, затем его тело обмякло, а через пару часов лучи солнца озарили его холодеющий труп.