Герой

Песня об Эрланде из Ларвика, избавляющем прекрасную даму Катарину от проклятия дракона, снискала мгновенную популярность. Особенно всем понравилась та часть, где Катарина воссоединялась со своим умершим женихом, доблестно пожертвовавшим своей жизнью ради её спасения двадцать лет назад. Имени героя ни Лиззи, ни Лилибелла, ни найденный ими позже ведьмак Иштван не знали, поэтому нарекли его пышным именем Себастьян. В истории этой песни немаловажным фактом, о котором впоследствии никто так и не узнал, было то, что впервые исполнена она была как раз в момент, когда Эрланд из Ларвика прикончил того самого дракона. Обратно Эрланд ехал неторопливо, добирался три дня, сопровождая группу пилигримов, застрявших по пути из Новиграда. Вместе с ними ехала телега, запряжённая ослом, а на телеге – головы двух драконов, побольше и поменьше, а также целый мешок их чешуи. Процессия с триумфом завершила свой путь на главной площади, где днём позже сэр Реджинальд из благородного дома Денесле должен был наградить сразившего дракона героя и объявить ему благодарность за обеспечение безопасности пути к мечу святого Иеронима Победоносца. Мадам Гульденманн, где хитростью, где напором, сумела проникнуть в корчму “Золотой Баран”, куда сегодня не пускали никого (в особенности бардов), дабы герой мог отдохнуть. Он сидел на лавке у камина, без доспехов и сапог, в простой льняной рубахе и кожаных штанах. Босые ноги стояли на мягкой шкуре, расстеленной на полу, а на груди блестел на простой цепочке медальон в форме головы грифона. Катарина призналась себе, что Эрланд вовсе не производил впечатления самодовольного павлина и балабола, и не соответствовал ни одному из цветистых определений, которыми она награждала его все предыдущие дни. Это был просто человек, в меру уставший с дороги, но уже успевший немного отдохнуть, с крепкими, мозолистыми руками, привыкшими к тяжёлой работе. Бардов он не гнал и вёл себя в их присутствии естественно – казалось, что он не тяготится их компанией. Впрочем, Катарина начинала допускать мысль, что он просто привык к ним за столько лет, а гонять их бессмысленно. Теперь она уже сомневалась, что знаменитый ведьмак получает от этой компании тщеславное удовольствие. – А, мадам Гульденманн, – Эрланд обернулся, – я думал, что вы придёте. Присаживайтесь, тут ещё осталось вино. Она присела на край той же лавки рядом с камином. Поправила свои чёрные волосы, всё ещё роскошно рассыпавшиеся по плечам, повернулась. – Спасибо вам, сэр Эрланд, что убили дракона. Завтра будет церемония, – сказала она, – сам сэр Денесле решил пожаловать вам награду. Вы ведь примете её? – Конечно, – он кивнул, – не принять награду от сэра Денесле – это оскорбление. – Я хотела спросить, вы уже слышали новую песню, которую сложили барды? Эрланд поморщился. – Да, слыхал. Я так понял, она о вас и вашем…возлюбленном? Мне очень жаль, что вы потеряли его так. Вы очень храбрая женщина, мадам Гульденманн. – Глупость это, – отрезала она, – глупость и блажь. Трое мальчишек и девчонка полезли на дракона – и теперь это песня. Это же совершенно ни в какие ворота не лезет. Почему вы это одобряете? Вы разве не можете им запретить? Он зажмурился и, чуть пофыркивая, засмеялся. – Нет, – ответил Эрланд, снова открывая жёлтые глаза и улыбнулся, – я не могу запретить людям петь песни. Да и что за человек стал бы запрещать песни? Раз люди поют, значит, этого требует их сердце. – Только вот сердце вечно подсказывает всякие глупости, – Катарина нахмурилась. – Напротив, рыцари говорят, что только сердце и мудро. Она выдохнула сердито, как вскипевший чайник, и посмотрела в огонь. Эрланд подвинул ей стеклянный кубок с вином. – Я родился на Скеллиге, – сказал он, – нищая рыбацкая деревенька, окна затянуты рыбьими пузырями вместо стекла. Люди едва ли доживают до сорока лет, в тридцать моя мать уже была старуха. Сплошной ужас, тьма и безнадёга, один шанс – устроиться на китобойное судно, да и там… Кит, как по мне, страшнее дракона. Больше. И кругом море, а ты на утлом судёнышке. Но мне выпал другой шанс, чудесный шанс. Меня взяли с собой чародей Альзур и мастер Талиесин, мне дали подобающее воспитание и, самое главное, мне дали миссию – избавлять мир ото зла. В наши дни тень упала на имя ведьмака, и эта тень приживается в сердцах людей, когда они видят моих братьев, потерявших честь. Понимаете, они забыли, что они такое. Они забыли, что нас достали из мрака, чтобы мы развеивали мрак. Он замолчал, чтобы отпить вина – горло пересохло, – но не продолжил после того, как вернул кубок на месте. Катарина хотела было уже прервать затянувшееся молчание, хоть и не знала толком, что сказать, но Эрланд внезапно снова заговорил. – Я надеюсь, вы не считаете меня больше зарвавшимся павлином, – он улыбнулся. Катарина слегка покраснела и тревожно вдохнула, готовясь заверить его, что нет, так она больше не считает, – я меньше всего хочу производить такое впечатление. Но я знаю, как живут люди, мадам Катарина. Я видел ваш дом. Он, спешу, заверить, почти в порядке, только маленький дракон зубами попортил флигель, такой, с той стороны, где вы ещё посадили цветы, и они разрыли помойную яму, куда вы сбрасываете объедки, поэтому… – он снова улыбнулся, – ну, скажем так, вам предстоит очень много уборки. – Уберём, – она улыбнулась, – спасибо ещё раз. – Не стоит благодарности, правда. Так вот, к чему я говорил. Видите, я когда пытаюсь об этом сказать, ничего не выходит. За мной ходят эти барды, и у них получается сказать лучше, но всё равно всё не то. Я хочу сказать, что я вышел из того же, из чего и все. Беспросветность, чернота, рыбьи пузыри вместо окон – и мне выпал этот шанс, один на миллион. И я думаю, что тоже могу дать этот шанс, и если каждый из нас, не только ведьмак, но и простой человек, – если каждый из нас станет жить по чести и давать там, где обычно никто не дал бы, помогать там, где не помогли бы, и протягивать руку тому, кому руки не подают – может, тогда их было бы больше, этих шансов? Это был бы не один на миллион, а, скажем, один на десять тысяч? – Это так не работает, Эрланд, – мягко сказала Катарина, – это просто так не работает. Он глянул на неё, потом повернулся обратно к огню и долго смотрел на него. Катарина выждала, поняла, что он не заговорит. – Я прошу тебя как мать, Эрланд, – начала она, – как мать. Не как женщина, не как кто-то ещё. Как мать десятерых детей. У меня шестеро мальчишек и четыре девчонки. И я не хочу их похоронить так, как похоронила своих детских друзей. Мальчишки слушают эти песни, что пишут твои барды, хватают ржавые мечи и топоры и идут на драконов. И они не ведьмаки, их не учил мастер…как его там, в ковирском замке. Они умирают. А те, что потрусливее, те, что не идут на дракона – те ждут чего-то другого, ждут этот твой шанс один на миллион, который никогда не наступит, хотя могли бы бросить уже эти свои мечты и заняться делом. – Твои мальчишки не пошли бороться с драконом, – сказал Эрланд после долгого молчания. – Слава Огню Негасимому, – выдохнула Катарина, – но ты подумаешь о том, что я тебе сказала? – Конечно, подумаю. Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Перестал убивать чудовищ? Перестал делать это бесплатно? Но я не понимаю, зачем мне эти деньги, Ковир и Повисс платят достаточно, чтобы у меня всегда было всё необходимое. Я сопровождал корабль из Понт Ваниса до Блавикена и должен попасть в Новиград, чтобы взять там следующий заказ. Или мне разогнать всех бардов? Он говорил это сосредоточенно и будто бы немножко со злобой. Катарина встала с лавки и выпрямилась. – Просто прими чёртову награду завтра, Эрланд из Ларвика. Она вышла из корчмы, оставив его допивать вино и дальше смотреть в огонь. ___________ На церемонии Лиззи “Птичке” Гульденманн, как уж ни крути, нужно было стоять рядом с матерью. Она и стояла, гордо вскинув голову с крашеной рыжей шевелюрой, заплетённой в две чопорные косы, но всё равно пламеневшей, будто победное знамя. Волосы ей выкрасила в такой же рыжий, как у себя, сама Лилибелла – лицо матушки нужно было видеть, когда Лиззи вернулась спустя ровно сутки после их ссоры, растрёпанная, с вплетёнными в морковного цвета волосы колокольчиками и лентами, в мужском платье и в кожаной шляпе с пером, которую на прощание подарил ей ведьмак Иштван. Она была совершенно неотразима, пахла духами по последней Вызимской моде, весенним ветром, папиросами (которые ей не понравились) и можжевеловой самогонкой (которой было выпито слишком много) – короче говоря, от Лиззи Гульденманн пахло свободой. Матушка кричала, безуспешно пыталась Лиззи выдрать, как сидорову козу, называла её всеми словами и громогласно лишала наследства так, что стены дома мэра тряслись. Лиззи смотрела ей в глаза бесстрашно. Она смиренно приняла необходимость соорудить на голове официальную причёску, но с морковным цветом ничего поделать уже было нельзя. На глазах у матушки, когда они уже стояли на площади в ожидании сэра Эрланда и сэра Денесле, Лиззи достала из кармашка подаренную ведьмаком деревянную подвеску в виде птички, и надела на шею. Солнышко сияло на мокрой мартовской грязи и светило прямо Лиззи в глаза; она блаженно жмурилась и подставляла бледное с зимы лицо под тёплые уже лучи. Многочисленные братья и сёстры, добравшиеся в Денесле следом за сэром Эрландом, толклись вокруг матери, кудрявые, темноволосые и старались выглядеть торжественно, при этом награждая Лиззи завистливыми и восхищёнными взглядами. Было видно, что Мила и Сара, младшие её сёстры, чуть не лопнули от зависти, когда увидели, как компания бардов машет ей рукой, а она машет в ответ. Пацаны крутились и вертелись, занятые только одним – когда появятся рыцарь и ведьмак. Типично, чего ещё можно от них ожидать? В отдалении запели “Одинокую Птицу”. Впрочем, первые же ноты утонули в гимне рыцарского рода Денесле. На площадь въехала процессия – сиятельные господа, закованные в броню, их холёные кони в сверкающей сбруе, и дамы, шуршащие шелками. Их наряды были великолепны, не чета скромному чёрно-белому платьицу, в которое одела её мать, сама нацепившая фамильные рубины и платье бордового бархата. Впрочем, она бы скорее надела не переливчатые шелка, в которых скользили на помост в середине площади дамы древнего рода, а чёрно-зелёный мужской охотничий костюм и шляпу с пером. И за плечо повесила бы лютню. Сэр Эрланд спешился и занял место между их семьёй и сэром Денесле. Лиззи не могла отвести от него глаз. Шутка ли, когда в твою жизнь приходит легендарный герой? Она стояла там, купаясь в лучах его доблести и заслуженной славы, которые казались такими же осязаемыми, как радостное солнце ранней весны, такими же душистыми, как воздух свободы. Это был день, когда Эрланду должны были дать награду – но что ему очередная награда? Для Лиззи это был её день. Самый лучший день в её жизни. Было множество долгих и достаточно занудных речей, какие бывают на открытии больших гуляний и ярмарок. Она перестала следить за содержанием с первых же минут. В какой-то момент на площадь четвёрка вороных ввезла телегу, на которой покоились жуткие драконьи головы. Дамы в толпе картинно заохали, одна из них потеряла сознание. У Лиззи головы не вызвали отвращения, скорее интерес. Одна здоровенная, больше конской, наверное, с половину её собственного тела, другая поменьше, как у очень большой собаки. Дракон и его (или её?) дитя. У обоих были оскалены зубы и вывален язык; кто-то, кто готовил платформу, успел отмыть их от крови и, похоже, даже забальзамировать или что-то в этом духе – по крайней мере, дохлятиной не несло. На фоне голов стало особенно понятно, какой подвиг совершил Эрланд. Теперь он выглядел маленьким и хрупким, несмотря на вычищенные доспехи и страшный меч. Выйти против зверя, который одним взмахом челюстей может перекусить тебя пополам? А главное, сделать это, не ища славы и награды? Тем не менее, в этот момент и слава, и награда нашли его. Сэр Денесле только что вручил ему шёлковую ленту и драгоценный сундук, судя по всему, полный золота. Эрланд держал сундук в руках и улыбался, скромно и слегка растерянно. Толпа ждала – сотни глаз уставились на героя. Теперь был его черёд говорить. – Благодарю вас, сэр Денесле, – сказал Эрланд слегка хриплым голосом, будто у ворона, – это очень щедрая награда за то, что я сделал. Ведь я, как любой ведьмак, просто исполнял свой долг. Какой ещё может быть долг у рыцаря, как не сражать драконов и других тёмных существ? Он взял паузу и чуть перехватил сундук – было видно, насколько тот тяжёл. – Господа барды и менестрели поют о том, что я герой, – ведьмак продолжил, – но я считаю, что герой каждый из нас. Лорды и леди, что держат эти земли в безопасности и вершат справедливый суд, – он поклонился лордам, – те, кто кормит нас и даёт нам ночлег, – он поклонился семейству Гульденманн, – те, кто сеет и пашет, латает сапоги и подковывает лошадей. Что такое сразить дракона? Просто добрая работа. Такая же, как и любая другая. Но иногда приходит беда и нужного человека не оказывается рядом. Эрланд поставил сундук перед собой. В нём тяжело звякнуло. – Эту награду я хотел бы передать в сиротский дом при монастыре на островах святого Георга, – сказал он, – чтобы помочь стать героями тем, рядом с кем героя в своё время не оказалось. На площади раздались одинокие хлопки сэра Денесле, которые скоро утонули в шквале аплодисментов и одобрительном свисте из толпы. Лиззи, пустившая слезу, оглянулась по сторонам. Мать стояла, как громом поражённая, и глядела на сэра Эрланда со сложночитаемым выражением лица. Старый бард Корвин смотрел на героя большинства своих песен с отцовской гордостью. Лилибелла с подружками, обнявшись, рыдали. Младшая половина её братьев и сестёр искали золото в носу, а старшая – уже пыталась улизнуть. В этот момент она поняла – все они герои и каждый должен делать в своей жизни именно то, что у него выходит лучше всего. А лучше всего выходит делать то, что тебе подсказывает сердце. Мир, казавшийся до сих пор удушающей петлёй на шее, клеткой из тяжёлых кованых прутьев, будто бы взорвался в этот момент разноцветными осколками и лежал перед ней, открытый, как летняя дорога. В тот день она улизнула во время пира, когда никто не мог её удержать и все были заняты чем-то своим. Барды спрятали её в сарае на выезде из города в сторону Новиграда и растолкали ни свет, ни заря, ещё до петухов, как раз когда сэр Эрланд покинул город. Они с Лилибеллой ехали на одной лошади. От Лилибеллы пахло духами и папиросами, от полей вокруг – прелыми листьями и росой. Они кутались в шерстяные плащи и всё равно Лиззи стучала зубами. – Смотри, – менестрельша подтолкнула её и показала пальцем на задницу белого ведьмачьего коня. От увиденного Лиззи вмиг перестало быть холодно и она глупо захихикала. Вот почему вчера конь был прикрыт бархатной, явно неродной, попонкой! На белой шерсти кто-то аккуратно выбрил два слова – “ГРФ ПДР”. – Слушай и дивись, честной народ, – за их спинами кто-то брякнул по струнам, – грядёт, грядёт могучий герой! Эрланд обернулся, пристально глянув на шутника жёлтыми звериными глазами. У Лиззи на секунду кровь застыла в жилах, но тут рыцарь вдруг улыбнулся и подмигнул. – Я себе этого “грифа” на лбу напишу, – хохотнул он, – общественное мнение, как-никак, народ врать не станет.