1.

Раньше были времена, А теперь - мгновенья. Раньше муж ебал меня, А теперь - давление. (из народного творчества) — Следующая станция — "Гвардейская", — беспристрастно буркнула вагоновожатая. Трамвай дернулся и мерно застучал колесами по рельсам. За стеклами поплыли предрассветные улицы Казани, еще немногочисленные пешеходы (в основном работающий люд тянул в ясли и детсады мелкотню) и мягко светящиеся окна многоэтажек. Кащей, прикрыв глаза и опустив голову на грудь, сидел, дремля, у окна. Пробухав большую часть ночи, садиться за руль он поопасался и решил добираться домой общественным транспортом. И все было хорошо до того момента, пока в вагон не ввалилась группка жизнерадостных пенсионерок. — Остановка "Рихарда Зорге", — оповестила по репродуктору вагоновожатая. Сначала в распахнутые двери трамвая ветер зашвырнул пригоршню снега, а затем внутрь ввалились две пенсионерки. Невысокая и с очками в роговой оправе на лице, была одета в мышиного цвета пальто с вытершимся воротником из искусственного меха и в черный шерстяной берет. Ее товарка — повыше и покрупнее — куталась в куртку, а на голове у нее возвышалось сооружение сразу из двух платков. Тот, что покрасивее и с орнаментом из "турецких огурцов", бабушка надела первым. А тот, что потеплее, колючий и ядрёного оранжевого цвета, повязала наверх. — Батюшки, метёт-то как. Садись, Вера, вот тута. Тут печка и теплее. Да не у окна, там дуеть, — отозвалась пенсионерка в пальто и с видимым удовольствием шлепнулась на соседнее с Кащеем сидение. Тот, превозмогая дремоту, разлепил глаза, посмотрел на попутчицу пару секунд, поправил шапку и снова привалился к окну с намерением проспать до своей остановки. Однако умиротворяющая атмосфера в трамвае, очевидно, испарилась с появлением двух старух. Пенсионерка в берете пока сидела спокойно. Зато Вера в куртке уже несколько раз успела пихнуть Никиту в ноги, пытаясь усесться поудобнее. — Нет, Галя, тут сидение неудобное какое-то, пожаловалась она подруге, не просидев и двух минут,— Я вот пойду у того окошка сяду. Послышалось шевеление и Вера, зашуршав пакетами, сменила место дислокации. — С дверей сквозит, — констатировала она минутой позже, едва успев усесться — Не трамвай, а какой-то гробик на колесиках. С ворчанием пенсионерка прошаркала валенками в самый конец вагона. Там ввиду предрассветного часа было практически безлюдно, если не считать фигуры бомжеватого вида мужика в засаленном ватнике и линялой ушанке. На всякий случай баба Вера отсела от него на почтенного расстояние в три сидения, но потом все равно взвилась и с возмущенным криком "Смердит чем-то!" ретировалось обратно к подруге. Кащей возблагодарил всех богов, в которых не верил, что хотя бы баба Галя сидела пока смирно, сложив руки в подол коричневой юбки, видневшейся из-под верхней одежды. Однако будто в насмешку, пенсионерка задумчиво пожевала тонкими темными губами и выдала "Жарко". Старуха поднялась с места и, придерживаясь одной рукой за металлическую дугу сверху сидения, другой с упорством матросов, штурмующих Зимний, принялась открывать форточку. — Заело, небось, — сочувственно покачала головой товарка, — Сынок, открой бабушке окошко - жарко. Последнее старуха адресовала, уже Кащею, которого, не надеясь на силу слова, принялась трясти за плечо. Открывать форточку не хотелось. Как и не хотелось слушать неожиданно визгливый (будто рядом работала бензопила) голос случайно попутчицы. Хотелось повернуться и выдать ошалевшим пенсионеркам, плюющим на чужие личные границы, что-то типа: "Если я встану, — вы у меня ляжете". Не сделал он это только по одной причине: единственным, кто в таком случае лег бы на мокрый от снега пол вагона был бы сам Кащей, так как голова кружилась, ноги не держали, а мерзопакостные бабки, несмотря на преклонные года, выглядели куда более крепче и здоровее. — Сынок, так открой бабушкам форточку-то, — не унималась баба Валя, встряхивая Кащея с таким остервенением, с которым вытрушивала на снегу ковер. Пришлось привстать и, стараясь не делать резких движений, чтобы не блевануть, исполнить просьбу. Валя с Галей удовлетворенно заохали, но словесно выражать благодарность не спешили. ...Одновременно с сообщением о том, что трамвай прибыл на остановку "Братьев Касимовых", позади Кащея послышался негодующий женский голос: — Вы что, товарищи, в своем уме?! Вы мне ребенка так заморозите — через вашу форточку снег валит. Женщина лет 22-х раздраженно поправила на голове пушистую шапку, а карапуз лет двух, сидевший у нее на руках, с увлечением пустил на свой красный вязаный шарф пузырь слюны. — Мужчина, закройте окно! — молодая мамочка тыкнула сидящего спереди ее Кащею маленьким острым кулачком в спину. Сдерживаясь из последних сил, чтобы не послать в пешее эротическое путешествие сраный трамвай, надоедливых старух и мамашу-наседку, тот снова поднялся, и, придерживаясь одной рукой за стекло, второй потянул форточку на себя. — Сынок, открой форточку! - послышалось требовательное бабыгалиное, как только тот опустился на сидение. — Вы издеваетесь, женщина? - взвизгнула женщина с ребенком, — Мужчина, не открывайте окно! — А дитёнка своего одевать потеплее надо, тогда и не простынет, — назидательно подняла палец вверх баба Валя. — Женщина, вас не касается! Не открывайте окно! — Форточку! — Окно! — Жарко! — Холодно! — Душно! — Дует! — Понарожают от кого попало, а потом людям в трамвае проехать нельзя! — Да это вам три численки до смерти, а все туда же — в общественный транспорт из-за вас не пробиться! — Да в наше время таких в лагеря, на 101-й километр! — Сейчас не ваше время! — А вот при Сталине... Громко пукнувший карапуз заставил старух оскорбленно замолчать, вследствие чего пассажиры трамвая номер 11 так и не узнали, что такого важного происходило в деторождении и сфере городского транспорта при Отце народов. ....На "Гарифьянова" трамвай впустил в железное брюхо еще одну пассажирку. Нею также оказалась женщина преклонных годов, однако, в противоположность остальным пенсионеркам в вагоне, старушка-божий одуван буквально излучала позитив и оптимизм. Она уселась рядом с Галей, рядом с которой осталось последнее в этом квадрате свободное место, и сразу же атаковала ее вопросами. — Женщина, у вас такой красивый платок! А где вы брали? И почем? А как он стирается? Не линяет? — слова вылетали из пожилой женщины со скоростью автоматных патронов. Ошеломлённая таким напором, баба Галя поспешила собрать свои пакеты и молча ретироваться. Новоприбывшую это нисколько не расстроило и она обратилась уже к бабе Вале, которую начала выспрашивать о содержании шерсти в ее берете и о том, как та спасает вещь летом от платяной моли. А, когда та с видимым облегчением вышла на 8-м микрорайоне, обратилась уже к Кащею таким тоном, будто знавала еще, как минимум, его собственную бабушку. Видимо, темы для бесед у нее не исчерпывались никогда: на "Габишева" Кащей слушал о премудростях соления огурцов на зиму в летний период. На "Сафиуллина" пенсионерка с гордостью вещала о своем муже-покойнике, по совместительству герое войны, лично жавшему руку маршалу Жукову. А, когда трамвай подкатывал к конечной, и вовсе неожиданно перешла на стихи. — Раньше были времена, а теперь - мгновенья. Раньше муж ебал меня, а теперь — давление. И-и-их! — весело взвизгнула она, вторя скрипу трамвайных тормозов. — 9-й микрорайон. Конечная. Освобождаем вагон, — выплюнуло радио усталым голосом вагоновожатой. Пассажиры устремились к выходу, но возле передних дверей все равно не обошлось без толкучки: декламирующая стихи пенсионерка успела сцепиться по всему видать со своей одногодкой в зеленом пальто, которая рьяно доказывала той право первой покинуть вагон. — Карга старая! Я эти рельсы клала, имею право и ездить бесплатно, и выходить через передний ход! Понятно?! — грозила "зеленая старуха" сухоньким кулачком своей оппонентке. Дальше Кащей слушать не стал: и так уже голова трещала и едва не раскалывалась на части. Форточки, окна, слюнявый младенец на руках у крикливой матери, покойник, жавший руку Жукову и бойкие пенсионерки смешались в мозгах в одну кучу. На остановке он сел на лавочку и, зачерпнув пригоршню нега, с видимым облегчением пожевал его. Наверное, стоит завязывать с выпивкой. Ну, или хотя бы с утренними поездками на трамваях, которые оккупируют не по годам прыткие и невоспитанные старухи.