Часть 1

Этот день не должен ничем отличаться от остальных. Такой же тревожный и незначительный, как прежде, а Цзян Чэн — одинокий хозяин в своих владениях, он будет выполнять свои обязанности как обычно: тренировать адептов, принимать просителей, знакомиться с отчетами и решать финансовые вопросы, рассматривать истекающие торговые договора и целесообразность их продления, планировать ночную охоту. Все, что прежде делал его отец, предыдущий глава Цзян. Все, с чем так хорошо справлялась его мать, бывшая хозяйка Лотосовой пристани. Он один, ему не на кого положиться, не с кем посоветоваться. Каждый день для него проходит в подвешенном состоянии: что выкинет его непредсказуемый шисюн, который должен был быть для него опорой, а не помехой, чем это обернётся для ордена, как успокоить сестру. Почему нельзя просто заставить Вэй Усяня жить как все? Цзян Чэн закрывает глаза, стоя на пороге дома. Он уже пытался, и не раз, все напрасно. Но сегодня все неуловимо по-другому. Дует сильный ветер, нагоняя тучи иссиня-чёрного цвета, но жизнь кипит: дети на пристани играют, смеются, словно не верят в предстоящий дождь, а может, им все нипочём в их уютном беззаботном мирке; торговцы предлагают товары, стремясь заработать. И только Цзян Чэн стоит под навесом, подавляя тревожное чувство и не преуспевая в этом. Он смотрит на колышущуюся листву на фоне грозового неба. Дождь точно будет, а люди и не собираются уходить и прятаться, не боятся промокнуть. Но и Цзян Чэн боится не дождя. Дождь — лишь предвестник несчастья. На днях Цзинь Лину исполняется месяц. Цзецзе ждёт в гости брата, но не одного Цзян Чэна, второго брата тоже. Ждёт и радуется. Цзян Чэн не испытывает радости, ему мешает тревога. Непонятное, необъяснимое предчувствие беды. Для которого нет оснований. Хотя там, где бывает Вэй Усянь, ничто и никогда не идёт гладко. Тем более, сейчас, когда он — Старейшина Илина. Эта встреча может стать началом чего-то хорошего, восстановлением семейных отношений, возвращением Вэй Усяня в общество. Но Цзян Чэн хорошо знает характер брата. Знает и потому тревожится. Он плохо спит эту ночь, в Ланьлин отбывает, чувствуя себя уставшим. Сестра встречает его тепло и окружает вниманием, и Цзян Чэн на короткое время чувствует, будто он — единственный дорогой человек в ее жизни, хотя это, конечно, не так. — А-Сянь завтра придёт, — восторженно вспоминает сестра, и Цзян Чэн чувствует, что его улыбка гаснет. Он словно снова дома, смотрит на спокойные озёрные воды и ждёт, когда в них упадёт камень, нарушив идеальную гладь. Вэй Усянь всегда метко кидал камешки. *** Цзян Чэн просто не может в это поверить. Его сердце разбито, но сердце сестры — просто разодрано в клочья. Как, как Вэй Усянь мог так с ними поступить?! Почему, за что?! Известие застаёт его в Золотом дворце, где он, его сестра, все… все готовились к торжеству. А Вэй Усянь взял камень и швырнул в их сердца. Цзян Чэн не знает, как Яньли сможет оправиться от этого. В душе — злость, такая привычная, потому что брат опять что-то вытворил, но… Но в этот раз — за гранью. Будь он здесь, Цзян Чэн убил бы его голыми руками, мстя за каждую пролитую цзецзе слезинку, за то, что Вэй Усянь снова подвёл их, да так, что не оправиться, да так, что ни простить, ни забыть об этом нельзя… Цзян Чэн ненавидит его. Ненавидит, потому что тот постоянно рушит их жизни, раз за разом, когда кажется, что хуже быть уже не может. Но ещё сильнее Цзян Чэн ненавидит себя. За то, что не остановил Вэй Усяня, за то, что не помешал ему. Но особенно — за то, что знает: он не убьёт своего брата. За то, что все ещё считает его братом. Он не знает, о чем думает в это время Вэй Усянь, и не хочет знать. Та часть его души, что ещё не поглощена злостью и ненавистью, сжимается от ужаса, потому что остальные жаждут убить его брата и не стесняются описывать самые страшные способы. Вэнь Чао умер гораздо более легкой смертью в сравнении с планами этих светлых заклинателей. Цзян Чэн просто хочет спросить, сколько ещё будет длиться этот кошмар и когда уже можно проснуться. Главы собирают своих адептов, и Цзян Чэн должен отбыть в Юньмэн и сделать то же самое, когда на выходе из Золотого дворца видит Вэней. Когда он думал, что хуже уже быть не может… Ненависть к брату диким пламенем опаляет его душу. Почему здесь она?! Вэй Усянь, Вэнь Цин осталась с тобой, под твоей защитой, ты должен был ее оберегать, почему же она здесь, среди ее врагов, которые ее не пощадят?! Страшный приговор Цзинь Гуаншаня вонзается в его сердце словно стрела. Ещё одна… Сжечь. Цзян Чэну следует помнить о том, что отныне он — глава, он несёт ответственность за людей и не может в одиночку противостоять всем, он не всесилен, он не самоубийца и он не Вэй Усянь… Он забывает об этом, когда вместо полёта в Лотосовую пристань врывается в темницу Цзиней, почти не соблюдая осторожность. Он даже не помнит, как убивает палача и как перерубает верёвки, кашляя и прикрывая рукавом лицо, как подхватывает бессознательное тело девушки на руки и спешит прочь, не заботясь о том, чтобы потушить огонь. Он просто не может вынести ещё одну смерть. Цзян Чэн останавливается лишь у ворот Безночного города, с беспокойством глядя в почти чёрное от копоти лицо, бережно поддерживая безвольно запрокинутую голову и со страхом гадая, дышит ли она ещё. У него нет времени проверять, а разыскивать лекаря по пути опасно: Вэнь Цин в клановом одеянии, да и без него ее бы легко узнали. Цзян Чэн может положиться только на себя. И на своих слуг, в которых уверен как ни в ком другом. Эта девушка — единственная, кого ему удаётся спасти, как выясняется позже. Позже, когда его сердце будет мелкими осколками валяться на дне ущелья, и Цзян Чэн будет уверен, что ему никогда не собрать их воедино, как никогда и не найти тело брата. *** — Это одержимость, — решительно заявляет Вэнь Цин. Цзян Чэн игнорирует ее, подливая себе вина. За ужином с ними никто больше не сидит: только он, Вэнь Цин и тягостное тоскливое молчание, ставшее уже привычным. И избежать этого никак нельзя: Цзян Чэн утвердил общий ужин традицией. Никому не нужной. И некому сгладить неловкость. Он просто не мог по-другому заставить ее есть: она не хотела, предпочитая умереть вслед за своим братом и другими родственниками. Цзян Чэн понимал это желание и охотно последовал бы ее примеру, но в этой жизни его держали обязательства перед людьми. И маленький мальчик с разрезом глаз как у своей матери. У Цзян Чэна хотя бы был А-Лин; у Вэнь Цин не осталось никого. Даже ребёнок, что бегал с ними по Могильным холмам, погиб. Вэнь Цин хотела умереть и активно сопротивлялась попыткам заставить ее жить. Цзян Чэну было плевать, чего она хочет: он не для того проделал огромный и опасный путь, чтобы похоронить Вэнь Цин в Лотосовой пристани. Так он ей и сказал. По большей части, его гостья была предоставлена заботам слуг, потому что Цзян Чэн первое время просто утопал в ненависти. Ненавидел Вэй Усяня, себя, всю свою жизнь… А потом, когда он немного пришёл в себя, выяснилось, что его жгуче ненавидит Вэнь Цин. Она билась в истерике, едва услышав о смерти брата. «Пустите! Я… хочу к нему!» И, черт возьми, Цзян Чэн ее отлично понимал. Он тоже хотел к брату, своими руками убить его, чтоб уж наверняка, за все, что тот натворил, за то, что разрушил их жизни… убить, а затем и самому умереть. Если бы все было так просто. Он не мог добраться до брата, который принёс столько горя, что его поступки никогда не изгладятся из памяти заклинателей. Ну а раз так, раз Вэй Усянь был мёртв и поквитаться с ним было невозможно, Цзян Чэн нашёл себе другое занятие. Замену, как выразилась Вэнь Цин. Да, он находил и уничтожал темных заклинателей, тех, что пошли по пути Вэй Усяня. Тех, кто осваивал его техники и использовал его изобретения. Цзян Чэн не мог допустить, чтобы Старейшина Илина продолжал жить через своих последователей. Каждый раз ему казалось, что вот сейчас станет легче. Вот ещё одним отступником меньше, и в душе наконец воцарится покой. Но легче не становилось. — Потому что они — дешёвая замена, — ядовито высказалась как-то Вэнь Цин. — Вам лучше знать, — согласился Цзян Чэн. — Вы теснее общались со Старейшиной Илина последний год, чем я. Она проигнорировала его тогда, как часто игнорировала. Но сегодня снова заговорила, сама: — Это одержимость. Знайте, скольких бы темных заклинателей вы ни убили, лучше не станет, потому что в каждом вы хотите найти Вэй Усяня, но не найдёте. Такого, как он, больше нет. Цзян Чэн чувствует раздражение и неожиданный острый укол в сердце. Он всегда это знал — Вэй Усянь особенный. Отец это всегда подчеркивал, мать недовольно поджимала губы, признавая этот факт, даже сестра, кажется, всегда выделяла брата… И вот Вэнь Цин. Давно забытое чувство ревности снова всколыхнулось — как тогда, в Облачных Глубинах, или позже, уже на Луаньцзан, когда Вэнь Цин окончательно и бесповоротно осталась с Вэй Усянем, выбрала его, когда могла обратиться к нему, Цзян Чэну, и просить помощи у него, а не у человека, который в итоге не смог спасти ни ее, ни себя… Да что там «спасти», он только губил всех, кто был ему близок! Вэй Усянь всегда будет особенным, ему всегда будут отдавать предпочтение, даже после смерти. Пора бы уже смириться, глава Цзян… — Я буду делать, что могу, — отрезает Цзян Чэн. На душе скребут кошки. Его борьба с темными заклинателями придаёт ему силы жить дальше. Вэнь Цин тоже нашла причину жить дальше и цепляется за неё изо все сил. Что будет, когда она поймёт, насколько призрачна ее надежда? Что будет, когда ее молитвы разобьются о суровую реальность? Ее брат мёртв, как и его брат. Но Вэнь Цин отказывается в это верить — ее А-Нин жив. Более того, она думает, что жив и Вэй Усянь. В первую минуту этого предположения Цзян Чэн думает, что его хватит удар. Мысль о том, что виновник всех несчастий жив и спокойно разгуливает где-то по Поднебесной, едва не сводит с ума. Следом его затапливает облегчение, на какую-то короткую секунду. А потом Цзян Чэн ощущает жгучую ненависть. Он отбрасывает эту мысль. Вэй Усянь мёртв, совершенно точно. Никто не может упасть с такой высоты и выжить. Но ведь его брат — мастер совершать невозможное, неужели он забыл об этом? Цзян Чэн больше никогда, никогда не хочет видеть, как Вэнь Цин страшно кричит и плачет, как подгибаются ее колени и она падает, точно безвольная кукла — никогда он не хочет слышать, как она его ненавидит, хотя в ту минуту эти слова звучали слаще соловьиной трели: он ведь тоже себя ненавидел, и казалось таким правильным, что кто-то разделяет его мнение. Он никого не смог спасти: ни родителей, ни сестру, ни брата, только ее, а она не хотела спасения, она хотела быть вместе со своей мёртвой семьей. Цзян Чэн отлично ее понимал. И с удовольствием бросился бы вслед за братом, если бы не его обязательства. А Вэнь Цин удержала надежда. И в этом они отличались: Вэнь Цин надеялась, что ее брат жив, Цзян Чэн — что его брат мёртв. Они оба потеряли все, что любили, и Цзян Чэн не может отнять у этой девушки и последнюю надежду. Так что он обещает разыскать ее брата. Хотя это ещё одно творение Старейшины Илина и, следовательно, лютого мертвеца нужно убить, окончательно. *** Возможно, ему следовало послушать главу Цзинь, тогда, когда тот после войны убеждал Цзян Чэна объединить усилия, усыпить бдительность Вэй Усяня и отнять у него Печать. — Вы понимаете, глава Цзян, как это опасно? Один человек обладает такой властью… Вы сами ведь не могли не заметить, как изменился Вэй Усянь после своего возвращения… Уверены, что с ним все в порядке? Возможно, он просто не полностью отдаёт отчет своим действиям… Цзян Чэн спроваживает главу Цзинь, повторяя, что это дело его ордена, прикусывает язык, чтобы сдержать слова: «Я доверяю Вэй Усяню» и «Он не сумасшедший», но сам-то не может не замечать, как изменился брат. — Разве не лучше было бы разрушить ее? Вэй Усянь, застигнутый вопросом врасплох, тем не менее, сразу же понимает, о чем речь. Сидящий на мостках с закатанными до колен штанами и беззаботно болтающий ногами в воде, он совсем не похож на темного заклинателя, которого все боятся. — Нет, — отворачиваясь, отвечает он. Цзян Чэн ждёт продолжения, стоя над ним, но слышит только плеск воды. Вэй Усянь бесцельно и беззаботно смотрит вдаль, покусывая травинку, зажатую в зубах, и всем своим видом выражает беспечность. Это показное, уверен Цзян Чэн. Ни один человек не может оставаться равнодушным, когда речь заходит о такой важной теме. — Тогда отдай Печать мне на хранение. Вэй Усянь застывает на месте на пару секунд, затем выплёвывает травинку и ровным голосом спрашивает: — Кто тебя об этом попросил? Цзинь Гуаншань? — Я не имею никаких дел с главой Цзинь. — Тогда зачем тебе Печать? Хочешь, чтобы я остался без защиты? — неожиданно злится Вэй Усянь. — Без какой такой защиты? — не понимает Цзян Чэн. — Носил бы ты меч, как все нормальные люди, к тебе бы вообще претензий не было. — Ах, «нормальные люди»! — Пойми, Вэй Усянь, будет лучше, если Печать будет на хранении в Лотосовой пристани. Это обезопасит тебя. — Это не обезопасит меня и подвергнет опасности тебя. Вэй Усянь встаёт, одергивает одежду, обувается и уходит. Цзян Чэн вздыхает. Он не хочет думать о том, что мать тогда была права. Их дом разрушен, отец мёртв, а мать, истекая кровью, из последних сил передаёт Цзян Чэну Цзыдянь и завещает оставить Вэй Ина, не общаться с ним, гнать от себя подальше — он и так достаточно уже бед принёс. — Ты ведь помнишь пророчество о нем, А-Чэн? Точно. Пророчество. Гадание на песке — мать вообще-то в это не верила, но в тот раз прониклась, когда трое странствующих гадателей остановились у их ворот. И ничего удивительного. «Этот мальчик принесет тяжкие страдания тем, кто его любит». Госпожа Юй и так ненавидела приёмыша, и убеждала мужа избавиться от него, пока не поздно, но Цзян Фэнмянь впервые на памяти Цзян Чэна проявил неожиданную твёрдость: «Я не верю в пророчества». *** Его объяла тьма. А он стоял в середине ее, не потревоженный, закрыв глаза, абсолютно спокойный, принимая эту силу, эту невыразимую мощь, которой они, все эти праведные заклинатели, сторонились. Цзян Чэн так восхищался им и одновременно ощущал страх. Нет, не перед Вэй Усянем, как все остальные. Он боялся, что вот сейчас эта тьма ударит по его брату, он не совладает с ней, не сможет контролировать, погибнет сам и погубит других. Если бы он знал тогда, что так и будет. Цзян Чэн не хочет вмешиваться, но вдруг Вэй Усяня увидит кто-то ещё, несмотря на темное время суток: они совсем недалеко от дома. Он решается тихонько подойти, когда Вэй Усянь замечает его присутствие и едва не отбрасывает назад мощным толчком энергии. Цзян Чэн не в первый раз был свидетелем тренировок брата с самоконтролем. Он видел Усяня в битве, он знает, что все боятся брата. Знает, что тот мог бы стать вторым Вэнь Жоханем, если бы захотел. Но он ведь не верит в пророчества, он верит в брата. Хотя это так тяжело, особенно в последнее время. — Прости, — говорит замерший Вэй Усянь с широко раскрытыми глазами. Цзян Чэн молча разворачивается и уходит. У него не сил на выяснение отношений, не сейчас: ему рано вставать и ехать на собрание кланов. Как новый глава, он часто бывает на всяких важных (и не очень) собраниях. На очередном он слышит, как все активно обсуждают, что глава Оуян не смог приехать, потому что серьезно болен. Как оказалось, его болезнь можно было предотвратить, если бы он регулярно проверялся у лекаря. Цзян Чэн уезжает впечатленный, и сразу по возвращению ему на глаза попадается вечно пьяный, бродящий по поместью брат. Который отлынивает от своих обязанностей. Который и силы-то прежней не имеет. В голову Цзян Чэну закрадывается тревожная мысль: что, если Вэй Усянь болен? И пьёт, чтобы заглушить свою боль? Как гордый человек, не хочет показывать свою слабость. Он берет в союзники сестру, и она за ужином, серьезно переживая, замечает А-Сяню, какой он бледный, похудевший, с ним явно что-то не так. Цзян Яньли уезжает в Ланьлин на следующий день, но даже с ее вмешательством легче не становится, потому что упрямства Вэй Усяню не занимать. — Не могу поверить, что ты стесняешься! — восклицает Цзян Чэн, когда Вэй Усянь огрызается, что не даст никакому лекарю себя ощупывать. А ведь Вэй Усянь никогда не был скромником. — Это лекарь, чего он там не видел! — убеждает Цзян Чэн, все ещё не в силах поверить, что брат стесняется. Но Вэй Усянь и правда не хочет раздеваться, подставляться под чужие руки, давать себя осмотреть, послушать и прощупать потоки ци. — Я просто хочу знать, что с тобой все хорошо, — продолжает Цзян Чэн, вообще не понимая, как у него до сих пор не иссякло терпение, почему он не пытается схватить брата, этого упрямца, за шкирку и просто затолкнуть в комнату лекаря… Цзян Чэн ничего не понимает. Недоразумение с братом просто приводит к очередной ссоре. *** Заклинатели все больше негодуют, что Вэй Усянь никак не сойдёт с темного пути и хранит у себя Печать. Какое им дело?.. Его брат едва выходит за ворота Лотосовой пристани. Но он практикует свой вид совершенствования. Цзян Чэн видит это, когда без стука открывает двери и видит брата, объятого тьмой. Он смиряется с тьмой, когда едва ли не силой тащит брата на ночную охоту, а тот не пользуется мечом, убивая нечисть. Он снова любуется братом. Они сталкиваются с птицей-оборотнем, и Чэньцин Вэй Усяня звучит громче пронзительных криков, а его сила превосходит силу нечисти, которую нечасто встретишь в их краях. Этому человеку не нужен меч для величия: он справится, даже держа в руках лишь музыкальный инструмент, даже не используя ни щепотки светлой энергии. Минуту он стоит над поверженным оборотнем, восстанавливая дыхание, окутанный исчезающими у его ног клубами дыма. И Цзян Чэн ловит его, когда Вэй Усянь заваливается набок, а от чрезмерной концентрации и затраченной силы у него изо рта стекает тоненькой струйкой кровь. Цзян Чэн ругается, усаживает брата на поляну, облокачивая спиной на камень, и собирается прощупать его запястья, чтобы оценить степень повреждения. Вэй Усянь резко приходит в себя, стоит только прикоснуться к его рукам. Мгновенно отшатывается в сторону, яростно моргая, и дико смотрит на Цзян Чэна, все ещё пытаясь отодвинуться подальше, и эта реакция вынуждает главу Цзян поднять руки, показывая, что он не намеревается ничего делать. — Не трогай меня, — хрипло бормочет Вэй Усянь. — Пожалуйста, Цзян Чэн… Цзян Чэн поджимает губы, скрывая за раздражением, как укололи его эти слова. Будто они чужие… будто Вэй Усяню уже и помочь нельзя просто так… — Отлично, тогда вставай сам. И не жалуйся потом, что я руку не подал! Он знает, что Вэй Усянь не будет жаловаться. Это в юности он мог поныть в шутку, и то, чтобы шицзе ему посочувствовала и пожалела. Сейчас сестры здесь нет, и Вэй Усянь давно уже не шутит. Вэй Усянь отказывается возвращаться обратно на мече, формулируя это тем, что хочет ещё поискать нечисть на пути назад, но Цзян Чэн подозревает, что дело в другом: ему просто всё ещё слишком плохо для полёта. Поэтому Цзян Чэн тоже остаётся. Они уничтожают парочку водных гуев на пути назад и больше не вспоминают об этой охоте. *** Цзян Яньли гостит в Ланьлине, и это была идея ее брата. Незачем, по мнению Цзян Чэна, сестре знать, чем в Лотосовой пристани занимается Вэй Усянь. По Поднебесной и так ползли негодующие шепотки, и Цзян Чэну следовало принять меры, чтобы пресечь слухи и сплетни, но он ничего не делал. Он просто не мог отпустить Вэй Усяня, потерять его снова. Не мог позволить ему бросить все и стать изгнанником. Уж лучше они станут изгоями оба. Этого не случилось; как подозревал Цзян Чэн, по большей части благодаря сестре. Госпожа Цзинь и ее сын обожали Цзян Яньли и обсуждали свадьбу; в таких обстоятельствах не было места ненависти к ее родному брату. Но только не к приёмному. Он ведь, в глазах Цзиней, даже не был частью семьи. Цзян Чэн не собирался ни с кем ругаться. Он открыто заявил, что его брат не представляет опасности; если ордена захотят, могут сами прийти убедиться. Они и пришли. В первый раз, второй, третий… Цзян Чэн не говорил ему не показываться им на глаза. Вэй Усянь сам принял такое решение после первого раза… — Они не успокоятся, пока я держу дома темного заклинателя. Вэй Ин откладывает палочки, не доедая блюдо. — Ты хочешь, чтобы я ушёл, А-Чэн? Цзян Чэн вскидывает на него взгляд. — С чего ты решил? — Тогда зачем ты мне это говоришь? — Я тоже не знаю, зачем; очевидно, это бесполезно, — раздражается Цзян Чэн, поднимаясь из-за стола. — Бесполезно требовать от тебя, чтобы ты оставил тёмный путь. Ты обещал всегда быть рядом со мной. И что? — Я с тобой… — Но не рядом, — отрезает Цзян Чэн. Вэй Усянь упрям, попробуй его переспорь. Сказал, что не возьмёт в руки меч — значит, так тому и быть. И что только ему в голову взбрело!.. Цзян Чэн делает последнюю попытку, заранее зная, что напрасно: — Вернись ко мне, встань на один путь со мной. Возьми свой меч. Вэй Усянь с тоской смотрит на Суйбянь, который так легко и удобно лежит в руке его брата, и качает головой. *** Вэй Усянь бродит по Лотосовой пристани, поддевает камешек носком сапога, подкидывает вверх. Камешек падает и звонко ударяется о мостовую. Никто не возмущается нарушению спокойствия. Тихо журчит вода в озере. Больше — ни звука. Никого рядом нет. Незваные гости ушли. А значит, Вэй Усяню можно выйти из его комнаты, вдохнуть свежий воздух после грозы, посмотреть на все еще хмурое небо и нахмуриться самому. Кланы приходят и уходят; торговцы, просители, путники и старые знакомые. Дни бегут, Цзян Чэн погружен в управление родовым имением. Однажды глава какого-то мелкого клана спрашивает: «Давно не видел вашего брата, господин Цзян. Он покинул Лотосовую пристань?» Нет, Вэй Усянь по-прежнему здесь, но словно превратился в тень. Он тихий, почти бесшумный и почти не напоминает о себе. Слух разносится далеко за ворота. Через время все убеждены, что в Юньмэне Вэй Усяня нет. — Ты стыдишься меня, А-Чэн? — однажды спрашивает брат, и Цзян Чэн застывает от неожиданности. За переделы поместья Вэй Усянь перестал выходить сам, никто ему не запрещал. Он легко мог развеять слухи о своём уходе, но не стал. — Тебе стало бы легче, если бы я исчез? — продолжает Вэй Усянь, не поднимая глаз, болтая оставшееся на дне кувшина вино. — Не говори ерунды, — отрезает Цзян Чэн, откладывает меч и встаёт с резного кресла, не собираясь слушать бредни очевидно пьяного брата, но его останавливает голос Вэй Усяня: — Как только они поверили, что ты прогнал меня, то отстали. Нет больше послов от недовольных глав. Цзян Чэн оборачивается, и Вэй Усянь встаёт, покачнувшись: — Я думаю, я должен уйти. — Куда? — сквозь зубы цедит Цзян Чэн, гадая, что за глупость на этот раз скажет его братец. — Куда угодно, — пожимает плечами Вэй Ин. — Мир огромен. Но здесь… мне не место. — Я что, выгоняю тебя?! — Нет, но… — Тогда какого черта, Вэй Усянь?! Ты обещал быть рядом и помогать мне, но вместо этого только создаёшь проблемы и хочешь уйти… — Прости, — голос брата неожиданно тихий и виноватый. — Я поэтому и хочу уйти, чтобы больше не создавать проблем. Я подумал… — Подумай ещё раз, и хорошенько! Разве мне станет лучше от твоего ухода? Если ты меня бросишь, то мои дела пойдут на лад? — Разве нет? Цзян Чэн закатывает глаза, но у Вэй Усяня очень, очень серьёзный вид. Он действительно верит в то, во что говорит. Цзян Чэн обнаруживает, что не знает, что сказать. Как его убедить? — Скажи мне, — вырывается у него. — Что? — Скажи, Вэй Усянь, — повторяет Цзян Чэн. — Почему?.. Почему все так? «Что с тобой случилось?» — звучит у него в голове давно сформированный, но не высказанный вопрос. «Что тебя гложет?» Он не озвучивает все это, но уже видит ответ. Легкая, уверенная, обнадеживающая улыбка брата. И насквозь фальшивая. «Я тебе не доверяю, не доверяю, не доверяю». Цзян Чэн разворачивается и уходит раньше, чем Вэй Ин открывает рот. *** У Вэй Усяня один из плохих дней, и он с утра не выходит из своих покоев. Ни капли тёмной энергии не вытекает за пределы комнаты, которая вся завешена защитными талисманами. Цзян Чэн мрачно пересматривает бесконечные условия нового торгового договора. Один. Ему не помешал бы свежий взгляд, но его правой руки рядом нет. Он ловит себя на том, что уже в пятый раз читает одну строчку и не может понять ее суть. Солнце клонится к закату, а в поместье тихо, нетронутый поднос с едой стоит рядом на низком столике. Цзян Чэн встаёт, похрустывая позвонками, и велит слугам подать две порции горячего ужина. Он тоже не из робкого десятка, и будет прорываться сквозь тьму с Саньду, если понадобится. Только это не требуется. Вэй Усянь, бледный и растрёпанный, сидит, скрестив ноги на своей кровати, когда Цзян Чэн резко открывает дверь. У Вэй Усяня закрываются глаза от слабости и не проходит тремор в руках, но он все равно улыбается брату. Цзян Чэн отвечает ругательством на эту улыбку и, пользуясь тем, что брат не может позволить себе сопротивление, тащит Вэй Усяня в свои покои и растирает его сведенные судорогой пальцы каким-то кремом, пахнущим травами. Не из лекарских; Вэй Усянь вдыхает аромат и узнает его. Госпожа Юй всегда готовила для дочери отвар из этих же трав. *** Однажды он застаёт Вэй Усяня во время особенно тяжёлой ночи. Цзян Чэн видит чёрные клубящиеся тени вокруг него, пока брат сидит на постели с закрытыми глазами и кричит, пытаясь от них отмахнуться. Цзыдянь помогает, как и Саньду. Тени растворяются. Цзян Чэн зажигает свечи. Вэй Усянь очень медленно открывает глаза. Так же медленно цедит принесенную братом воду. Оба молчат. — Если это так тяжко, почему не откажешься? — наконец нарушает молчание Цзян Чэн. — Если я откажусь, кто понесёт эту ношу вместо меня? — шёпотом, почти перестав дрожать, спрашивает Вэй Ин. — И ты не обязан ее нести! Разговор снова не клеится. Цзян Чэн понимает, что брат не собирается отказываться от своего могущества, несмотря на риски. Ни Лань Ванцзи, ни сестра не могут его урезонить. Народная молва Вэй Усяня не щадит. Но тому, кажется, на все наплевать. Во время очередной изматывающей манипуляции с Печатью Цзян Чэн плюет и идёт ва-банк: сообщает брату, что судачат теперь не только о нем, но и обо всем клане Юньмэн Цзян. Скоро все трое станут отщепенцами, и Лань Ванцзи, близко общающийся с Усянем — тоже. — Этого ты добиваешься, Вэй Усянь? Такого будущего хочешь для своих родных и близких? Вэй Усянь молчит. Цзян Чэн психует и уходит. Брат присоединяется к нему за ужином. Но не ест, а просто садится рядом и что-то протягивает на ладони. Это Печать. Вэй Ин вот так запросто предлагает ее. Цзян Чэн хмурит брови, но берет в руки. Он сразу же ощущает сильное головокружение и опьяняющий аромат свободы. Чувствует себя всевластным, к нему присоединяются голоса в голове. Озвучивают все его тайные желания и мысли, в том числе постыдные, в том числе те, в которых он никогда бы не признался даже самому себе, даже не подозревал, что они у него есть. Среди них мелькает: «Как хорошо было бы без такого брата. Он ведь даже не родной, никаких обязательств. Сплошные неприятности, беды. Права была мать. Вот бы его не было. Вот бы от него избавиться. Прямо сейчас. Он ведь позорит весь орден, рано или поздно случится непоправимое. Убить его. Отравить?.. Заколоть ножом, прямо сейчас. Вот черт, у него хорошая реакция. Куда бить? Чтобы быстро умер и не страдал. Или страдал, как страдали мать и отец?..» Цзян Чэн отшвыривает от себя Печать и задыхается от нехватки воздуха. Он пребывает в ужасе. Это не он. Он так не думал. Никогда. Это нечисть, гуева тьма, завладела его мыслями, заволокла его сознание. — Возьми ее, — слышится спокойный голос Вэй Ина. — Отдай Цзинь Гуаншаню или оставь себе. Но помни — если ты не будешь управлять тьмой, она будет управлять тобой. — Это… постоянно так? — спрашивает Цзян Чэн, придя в себя. Вэй Ин молча кивает. Цзян Чэн отодвигается от Печати подальше и в отчаянии смотрит на брата. — Зачем, А-Сянь? Он так хочет, чтобы Вэй Усянь бросил это, чтобы снова вернулся к мечу, чтобы все было нормально… Вэй Усянь мягко улыбается и не отвечает. Он забирает Печать, ведь становится ясно, что Цзян Чэн ее не возьмёт. *** Ни к чему вспоминать прошлое: Вэй Усянь сделал свой выбор. Как и все они. Цзян Чэн добросовестно ищет хоть какие-то следы, которые приведут к Вэнь Нину, но все безуспешно. О чем он и говорит Вэнь Цин; он своё слово сдержал, попытался найти ее брата, но ведь Цзинь Гуаншань сказал тогда, что Вэнь Нин мёртв, его прах развеяли по ветру, и нет оснований не верить этому. Вместо того, чтобы признать правоту его слов, Вэнь Цин цепляется за надежду, которую у неё не так-то просто отнять, и простой разговор перерастает в спор. Смогут ли они когда-нибудь спокойно говорить, без тени прошлого, маячащей у них над головами? — А если бы ваш брат пропал? Вы бы его искали, даже когда это казалось напрасным? — Я уже искал Вэй Усяня, когда он пропал и мне сказали, что он мёртв. — Но он ведь оказался жив, не так ли? — подхватывает Вэнь Цин. — И вы нашли его. Хотя вам говорили, что он погиб на Луаньцзан. — Здесь другое, — отрезает Цзян Чэн. — Почему же другое? — возражает Вэнь Цин. — А сейчас, чем ваша ситуация отличается от моей? Ваш брат снова пропал, и вам сказали, что он мёртв. — Он мёртв. Я сам видел, как он падал в пропасть. — Но видели ли вы его тело? Цзян Чэн не находит, что ей ответить. — Что, если наши братья живы? — продолжает Вэнь Цин. — Вы думаете, я этому обрадуюсь? Я искал тело Вэй Усяня, только чтобы убедиться в его смерти! — запальчиво восклицает Цзян Чэн. Он прикусывает язык, чтобы не сказать больше. О том, как хотел проститься с братом и попробовать простить его. О том, как хотел бы понять его. О том, как хотел похоронить брата как полагается, чтобы его мятежная душа обрела, наконец, покой и смогла переродиться. Чтобы в этом перерождении жизнь Вэй Усяня была спокойнее, легче и лучше. Главе Цзян не нужно все это произносить вслух. Взгляд Вэнь Цин ясно дает понять, что молчание Цзян Чэна было красноречивее его слов. Она наклоняется к нему и сжимает его руку в безмолвной поддержке. Их глаза встречаются. «Я потерял брата», — в его глазах помимо горя, боли и гнева, — бесконечная усталость. «Соболезную», — она смотрит с искренним сочувствием. Никто прежде не высказывал ему соболезнований. Никто не подумал, что Вэй Усянь — Старейшина Илина, угроза заклинательского мира, создатель Печати Тьмы — еще и его брат. Мальчик, что так метко метал камешки по поверхности озера, иногда (и Цзян Чэн не догадывался об этом долгое время) давая выиграть своему шиди. Мальчик, что так упорно лез к нему с братскими объятиями и дулся, когда Цзян Чэн его одергивал. Невозможный человек, который смеялся в лицо опасности. Лучший из друзей. Худший из врагов. Жаль, что время не вернешь. Жаль, что он мертв. Жаль, что все так вышло. Цзян Чэн позволяет Вэнь Цин и дальше жить надеждой. Позволяет ей думать, что когда-нибудь она найдет и Вэнь Нина, и Вэй Усяня.