Лягушонок

      Жозеф смотрит.       Сначала — в классе, со своего места. С любопытством, изучающе, как и на всех девочек. Лукаво улыбается. Ожидает сюрприз. Интуиция подсказывает, что произойдёт что-то грандиозное и большое, и Жозеф доверчиво ведется, чувствуя подвох со всех сторон.       «Сюрприз» проявляется через острый язык и упрямое негодование, вызванное несправедливостью. «Сюрприз» ведет себя не так, как можно было бы предположить из её внешности. Жозеф разочарован в своих ожиданиях и из-за этого жутко бесится, вымещая злость на упрямую девочку. Он явно перебарщивает, но старается этого не замечать.       Жозеф не мог бы назвать себя прилежным учеником. Ни один учитель не смотрел на него с гордостью, ни один обиженный одноклассник не вызывал у него сожаления. Ему всё равно. Он поступает так, как хочет, он не ведётся на жалобы, не слушает уговоры и угрозы.       Она его не цепляет. Она — не что-то необычное, как и удар, лишивший его глаза. Он его ожидал и определённо заслуживал, почти предвкушал громкое завершение первого учебного дня. Даже за глаз почти не обижался. Правда, не обижался. Школьное унижение и потеря важного органа зрения — вещи вроде несоразмерные, однако Жозеф все же считал, что такова справедливость. В конце концов, сам напросился. Когда невзначай сообщил о своих рассуждениях матери, то в ответ получил ласковое похлопывание по плечу, слезливый взгляд и «..сынок, если будешь прощать людям согрешения их, то простит и тебе их Небесный Отец...»       Жозеф, несомненно, все согрешения простил. Гордился своим благодушием, своим милосердием. Ждал момента, когда увидит лицо Жан-Пьера. Её лицо. Ждал минуты своего превосходства, ждал её робких раскаянных извинений. Представлял, как похлопает её по плечу в миротворном жесте, скажет, мол, прощает и обиды не держит. Может, немного поглумился бы, но только для вида. Он холил этот сценарий в своей голове, словно новогодний подарок.       Но когда он возвращается в лицей никто не спешит падать перед ним на колени, никто не вымаливает прощения. Он бы стерпел. Он бы проглотил свой маленький сюжет и забыл бы, но она на него даже почти не смотрит.       Когда он осознает, что её холод его правда задевает, в нем разгорается чувство азарта. Он прячет лицо в руках и трёт горящие щёки.       Жозеф смотрит.       Весь учебный год. Все, что ему остаётся — смотреть, провожать взглядом её уходящую фигуру, наблюдать за русой макушкой. Иногда посылать злые и колючие, полные презрения взгляды —глаза в глаза — но это только если удастся словить ответный взгляд. Иногда счастье ему улыбается, и она с ним заговаривает. Приходится беспричинно огрызаться на безобидные фразы, но Жозеф воодушевляется и готов ждать следующей их перепалки. Готов ждать, пока ему повезёт.       (Жозефу, если честно, очень редко везёт).       Мишель явно обижается, но к их войне относится совершенно халатно, со своей стороны никаких активных действий не совершает. Жозефу даже иногда кажется, что патлатый Лабрак интересует её намного больше, и это, если честно, обескураживает. Он разочарован, а ещё всё чаще чувствует себя нелепо. Да, ему жарко и стыдно, потому что Дюпен ловит его на том, что он «пялится», а Жозеф даже объясниться не может. Найти правильные слова, не сводящиеся к тому, что Жозеф — злопамятная сука, не сумевшая отпустить ситуацию даже через такое количество времени. Все тело колется, мешая придумать оправдание, но Дюпен уже отвернулся, отвлеченный новой беседой, кажется, даже не замечая, что он оставил Жозефа вот так: с сердцем нараспашку и пустой головой.       Звенит звонок и он поворачивается к доске, задумчиво закусив уголок губы, готовясь слушать материал занятия. Он внимателен, молчалив и прилежен, что вызывает неоднозначное удивление окружающих, а на самом деле весь урок придумывает рифмы-дразнилки к имени Лабрака.       Жозеф смотрит.       Смотрит из-за угла, словно какой-то извращенец или жена, сомневающаяся в своём муже. Он верит, что его не заметят: они слишком увлечены друг другом и всё, что ему нужно — просто подтверждения его догадок. И он их получает.       Они целуются, а Жозеф взгляда не отводит. Оправдывает себя желанием мести и своим взрощенным любопытством. Улыбается, а на его языке — яд, и он все ждёт момента, когда выплеснет его наружу. Но они уходят, и Жозеф сглатывает желчь, обжигая себе глотку. Не время.       Он прижимается к холодному камню стены, остужая горячий лоб, осуждая мысли-предатели.       Он хранит свою гордость безупречно невредимой, цельной, объясняя свой побег из переулка желанием поскорее смыться с места событий, а не трусостью, вызванной отказом смотреть правде в лицо.       В его груди кипит триумф, маленькая тайна, которую юные влюбленные так тщательно пытаются скрыть. Тайна, которой не суждено просуществовать долго. Всегда приятно иметь козырь в холодной войне, но Жозеф даже не может назвать это козырем. Это скорее билет к его прежней, размеренной жизни. Способ припугнуть надоедливую девочку, способ приструнить. Его замучила головная боль и он просто устал.       Жозеф живёт по принципу: если жизнь даёт тебе возможность — воспользуйся ей.       Так что он выжимает из увиденного все, что может.       Он окрылен странной радостью, из-за чего его маленькая ревность, что так внезапно сдавила живот, поспешно забывается, словно страшный, спутанный сон. Хоронится где-то глубоко в костях. Маленькая, жгучая ревность. У Жозефа сводит скулы, но он не думает об этом всерьёз, так что всё в порядке.       Жозеф благополучно игнорирует свою ревность, но злость к себе перемешивается с ней, и все превращается в кошмар.       Если бы он знал, он бы этого не сделал.       Она пропадает.       И Жозеф царапает себе ключицу, и его тело съедает жар, пока он пытается не винить себя. Пока напоминает себе, что ему все равно. Пока зажимает уши, не в состоянии понять, что происходит.       На самом деле Жозеф не дурак, и спустя нескольких уничтожительных часов самоедства обман потихоньку отковыривается от корки его мозга, унося с собой спасительное непонимание, спасительное «ненавижу».       В тот момент, когда он понял, что это, то чуть не умер.       Его губы искусаны в кровь, а заусенцы на пальцах рук разодраны. Окружающие замечают, но молчат, стыдливо опуская глаза. Все в чем-то подозревают, но никто ни о чем не спрашивает.       Жозеф смотрит.       Наблюдает за лавкой семьи Маньян. Каждый ебаный день успевает невзначай пройти мимо, заглянуть в окна. Отпугнуть посетителей, но ему ничего не говорят, потому что боятся.       Он делает вид, что ничего не происходит. Но каждый раз замечая лицо Жан-Пьера или его матери за кассой, все глубже и глубже разочаровывается. Мадам Маньян как-то предлагает ему войти. Не самая приятная женщина с не самым приятным багажом воспоминаний, но она смотрит осторожно, с неким состраданием. Жозеф понимает, что пропажа дочери тоже сильно на ней сказалась. Он морщится. Крепче сжимает челюсти и бросив за спину слова прощания сбегает в соседний закоулок. Жмурится, корит себя. А на следующий день снова не может себя пересилить — приходит проверить.       Он подбирает ошметки разговоров, подслушивает, выпрашивает. Он собирает информацию о её отъезде по маленьким кусочкам, кто что отважится разболтать. Он составляет для себя картину происходящего в попытке разобраться. Это не может помочь ситуации, не вернёт её домой, но теперь он понимает чуточку больше и это его успокаивает.       Он теряет свою гордость по крупицам, потому что говорит Симон: «Сообщи, если будут какие-нибудь новости», и, судя по её растерянному взгляду, кажется, с головой себя выдает. Он опускается ниже того, что мог себе когда-либо представить. Он увяз.       Его мама пытается с ним поговорить об этом. Сажает за обеденный стол, завязывает разговор. Как только Жозеф понимает, к чему она ведёт, то сбегает. Строит непонимающее лицо, сглатывает ком в горле и сбегает. К лавке, посмотреть, вдруг вернулась.       Июль только-только провожает свои последние тёплые дни, когда русая макушка снова появляется над прилавком, бросая блики, немного ослепляя.       Жозеф почти её пропускает.       Когда мама вечером накануне, как обычно, принеся домой последние сплетни сообщает ему, что в доме мясника, кажется, скандал, он не придаёт этому особого значения. Знаем, видели. Скандальный отец, скандальная мать, сын— то-ли гордость, то-ли стыд. Дочь-беглянка. Жозеф бормочет, что в таких условиях тоже сошёл бы с ума.       Проснувшись на следующее утро, ему становится стыдно за эти слова, а ещё безумно стыдно становится несколько часов спустя, когда первыми словами, что от него слышит Мишель, являются: «Надо же, даже месяца не прошло. А ведь столько шума подняла. Довольна собой?». Бездумно. Грубо. Необоснованно. В ответ на удивлённое «Привет».       Он прикусывает язык. Он испытывает непреодолимое желание что-нибудь сломать — замок ветровки, что неосознанно дёргает, или себя, к примеру. Он зажмуривается, пытаясь собраться, но все мысли разлетелись в разные стороны и он не знает, что ему делать. Как себя вести. Несомненно, он желал её возвращения, но как-то так получилось, что приветственную речь не подготовил, а неловкость обернулась для него полнейшим казусом.       Мишель стыдливо опускает глаза. Густые ресницы отбрасывают тени на щёки, она досадливо поджимает губы, барабаня пальцами по столу. В ответ только молчит. Ни колкого слова, ни оправдания. Жозеф хочет сбежать из помещения, а вообще желательно из страны и никогда не возвращаться, потому что очевидно — он задел больную тему.       Когда жизнь Жозефа, по его же ощущениям, необратимо рушится, сам Жозеф не имеет понятия, что может с этим сделать. Не умеет. Не научили. Никогда не было нужно — он не думал, что окажется в подобной ситуации.       Когда жизнь Жозефа необратимо рушится, единственный, кто приходит к нему на помощь — старушка, что решила накормить внуков колбасой субботним утром. Мелодия колокольчиков, висящих у входной двери, никогда прежде не казалась ему такой сладкой на слух.       В который раз за последние полгода Жозеф сбегает.       А следующим утром приходит опять. И ему не стыдно, потому что первым словом, что от него слышит Мишель на этот раз является: «Прости».       Не с вызовом. Не как одолжение. Мишель подавляет в себе желание спросить: «За что?» и просто кивает. Жозеф кивает в ответ. Уходит. Взращение привязанности — дело долгое и аккуратное, и Жозеф не спешит.       Он выжидает. Умирает от своих действий, смущается, но упрямо продолжает ходить к мяснику каждый день: только здоровается — больше не говорит.       Мишель привыкает быстро. Когда вместо обычного «привет» она впервые слышит от него: «Льёт, как из ведра. Может у вас есть запасной зонтик? Обещаю, завтра верну», то её сначала скашивает, а потом будто весь мир сосредотачивается в глазах. У Жозефа перехватывает дыхание, но он себя не выдаёт, пока Мишель не выбегает из помещения за зонтиком.       Жозеф открывает для себя истину: мир не настолько сложен, как он предполагал, а местами даже слишком прост. Он не знает, что происходит в кудрявой русой голове, но Мишель правда на удивление быстро к нему привыкает.       Они болтают о всяком целый неповторимый август.       Жозеф почти кричит от восторга.       Всё получается само собой и никак, но что-то определённо появляется между ними, крепчая с каждым вечером.       Он забегает каждый раз, когда видит её за прилавком. Помогает обслуживать клиентов или наоборот мешается под ногами, но он всегда там и его язык не останавливается. Как минимум, первые двадцать минут. С каждым вечером, Мишель все быстрее оживает сама, все ярче и смелее ему улыбается.       И с каждым вечером Жозеф узнает все больше.       Он задаёт вопросы, ответы на которые давно знает, но это помогает завязать беседу и он рад.       Время бежит.       Мишель расцветает на глазах. Без умолку болтает о своей поездке, делится впечатлениями, каждый раз томно вздыхая, потому что «Париж…»       Париж — что-то особенное. Не то, что когда-либо произойдёт с их городом или любым другим, каким бы большим и развитым он не был. Париж — запутанный, закоулистый мир соблазнов и свободы. Париж — это душа.       Мишель улыбается, многозначительно глядя сквозь стекло витрины, покусывая ноготь большого пальца. Вздыхает. Жозеф заворожен и слушает, почти не дыша. Тоже улыбается. По-доброму морщит нос и обещает, что обязательно прочувствует изнутри этот город когда-нибудь. И крепко сжимает зубы, так, что болит челюсть.       Он слушает, качаясь на стуле, подперев щёку ладонью. Мишель делится подробностями произошедшего за последние три месяца, говорит искренне и осторожно, но не умалчивает подробности. Честно, без утаек. Жозеф позволяет себя подкупить красочным рассказом и слушает, слушает, слушает: забывает про время и про место, где находится. Он улыбается, чувствуя себя странно хорошо теплым августовским вечером в мясной лавке, в компании девушки, к которой испытывает непонятный клубок эмоций, рассказывающей о любовной интрижке с его одноклассником. Жозеф позволяет себе несколько замечаний и шуток по ходу рассказа, но в остальном молчит, не смея даже сигарету достать.       Прерываются они только когда Мишель выставляет его за дверь («скоро стемнеет, вдруг заблудишься еще»), но это не спасает, потому что окутанного тёплым летним вечером Жозефа только бросает из одной крайности в другую, потому что «похоже, волнуется» и, Иисус, как же он счастлив.       Август пролетает незаметно.       Учёба начинается через пять дней. Умываясь рано утром, Жозеф думает о том, что все было бы намного проще, если бы он ничего тогда никому не сказал. Если бы он мог, то объявил бы своеволие, мир избавился бы от безнадёжных оскорбительных принципов и дал бы Мишель получить место в их лицее.       (О, если бы он мог).       До конца августа остаётся один душный, жаркий день, когда Жозеф забегает в лавку семьи Маньян вместе с запахом нагретого на солнце сена.       Он растерян, раскрасневшийся и помят, словно только что спал или не спал несколько суток. Он кажется рассеянным, дезориентированным и напуганным, так что Мишель почти спрашивает, что случилось и стоит ли звать на помощь.       Но Жозеф отрицательно качает головой, ожидая, пока единственный покупатель выйдет из магазина, параллельно пытаясь восстановить сбившееся дыхание.       Он знает.       Он это сделает.       Если не сейчас, то все может снова стать для неё ничем.       Он вдыхает. Выдыхает.       Он видит её встревоженный взгляд, то, как она огибает стойку, чтобы подойти к нему.       Сейчас.       Он просто не сможет.       Он обязан, чтобы быть честным перед ней и перед собой.       Раз.       Два.       Ещё раз.       — Ты мне нравишься.       На выдохе.       Вот так вот. В лоб и без объяснений.       Не «Ненавижу тебя». Не «Рад, что ты вернулась». Не «Кажется, мы друзья. Кажется. Тебе не кажется?» Нет. Никакой завуалированности. Прямым текстом. Ты мне нравишься.       Ничего не происходит. Нет праздничных фанфар, внезапно разрывающих барабанные перепонки. Романтичная музыка не появляется из ниоткуда, лепестки роз не летят с неба. Никто не бьёт его по лицу, никто не кричит «зачемзачемзачем». Даже потолок не рушится, погребая их двоих навечно в этом неловком молчании. Ничего.       И Жозеф понимает, что он должен сделать что-то сам.       Поднимает на Мишель взгляд. Набирается сил, успокаивает дыхание и смотрит. Закусывает губу. Старается держаться. И не может. И снова отводит взгляд.       Потому что внезапно очень страшно.       Потому что её лицо не выглядит счастливым или восторженным. Даже близко не похоже. Даже при желании нельзя выдать одно за другое. Её аккуратные черты искажаются в удивлении, почти в ужасе.       Жозеф отворачивается.       Это провал. Полнейший провал.       Он чувствует себя так глупо, что хочет просто распахнуть дверь, выбежать в августовский вечер и больше никогда не возвращаться сюда.       Но вместо этого он с обреченным видом поворачивается к ней лицом, только чтобы опять увидеть печальную картину. Он морщится. Он упрямо задирает подбородок, вставая в защитную позу, глядя почти с вызовом. Он должен ждать, пока она не даст ему ответ, ведь так?       — Может ответишь уже что-нибудь?       Его голос звучит на удивление уверенно, а на самом деле у самого руки в карманах сжатые и дрожат, потому что, блять, страшно.       Минута. Две.       Ситуация пахнет как отчаяние.       Жозеф молится, чтобы это было только его сном.       Наконец с лица Мишель пропадает это ужасное выражение, и теперь она задумчива. Отходит и садится за стойку, подперев подбородок руками, глядя в стол. Думает о чем-то.       Жозеф заставляет себя не прерывать её и приоткрыв дверь на улицу закуривает, нервно потирая сигарету кончиками пальцев.       Вместе со свежим воздухом к нему внезапно приходит и спокойствие. Он дышит глубоко, ковыряет трещину в двери, тратит немного времени на то, чтобы успокоить дрожащие руки.       Ситуация не так уж и плоха, если подумать. Когда Жозеф бежал сюда, почти не разбирая дороги, то он точно не думал ни о чем. Но если бы думал, то ожидал бы что-то очень плохое. А это, ну. просто неприятно. Неприятно, тревожно, но не трагично.       Мишель внезапно подаёт голос из своего угла комнаты, но, вздрогнув, Жозеф не может уловить суть или их смысл. Он тушит окурок о подоконник и оборачивается, чувствуя себя немного лучше.       Переспрашивает:       — Что-что?       Мишель невозможно медленно моргает. Она спокойна, явно спокойнее, чем Жозеф и внутри, и снаружи. Укол обиды: судьба несправедлива.       Она открывает рот, и слова, которые долетают до его ушей и впечатываются в его покарябанный мозг росчерком, кажутся ему ебаной шуткой. Как будто они изменили свое значение в пути, как будто Мишель сказала на самом деле совсем другое, но судьба-паскуда не хочет ему счастья.       Жозеф тупо смотрит. Заставляет себя сказать, тихо и глупо:       — Не понял.       — Я не встречаюсь с пиратами.       Пиздец.       Просто пиздец.       А Мишель невозмутима.       Как будто это её вообще не касается. Как будто это шутка. Как будто, в конце концов, её ответ вразумительный и адекватный. Жозеф пялится, подходит ближе, останавливается прямо перед ней, качаясь на пятках. Медлит. Кусает губы. Думает.       И внезапно понимает.       Жозеф называет себя переоткрывателем, потому что в который раз переоткрывает для себя уже избитую истину: мир не настолько сложен, а местами даже слишком прост.       Поэтому он делает так, как чувствует.       Медлит пару секунд, выравнивая дыхание, прежде чем опустить локти на её стойку, уместив подбородок в ладонях. Теперь они на одном уровне. Мишель снова не смотрит, а Жозеф беззастенчиво пялится.       — Нет? — Он вкрадчиво переспрашивает.       — Нет.       В голосе нет сомнения, а на губах играет лёгкая улыбка.       Он вздыхает.       Старается выглядеть спокойно, но его сердце ноет и напоминает о себе, а Жозеф молится, чтобы Мишель не услышала его громкого стука.       — Все хорошо?       Этот вопрос теперь тоже звучит как шутка, хотя в глазах Мишель и скользит тревога.       Жозеф закусывает губы от досады и наклоняется до тех пор, пока лбом не утыкается в её висок. Закрывает глаз. Замирает. Дышит. Его губы сковывает лёгкая улыбка, пьяная и немного горчащая печалью. Он ласково трётся лбом о её скулу, щеку, пока не прижимается к ней лоб в лоб.       Мишель молчит, Жозеф в восторге.       — Хорошо.       Ему явно нехорошо, но Мишель решает не уточнять. ***       Однажды, сложив два и два Жозеф получил не четыре, не семь и даже не двенадцать.       Зато сейчас, за несколько минут до начала уроков, дописывая домашнее задание по математике, он получает рассеянный поцелуй в щёку и привычно щурится.       Весна принесла с собой солнце, а солнечные лучи превратили голову Мишель в светоотражающий брелок и без слез, к сожалению, на это не посмотреть.       Жозеф бьётся лбом о её плечо в знак приветствия и складывает работу в портфель. Немного ёжится от прохладного ветра и прячет замёрзшие руки в карманах.       — Сможешь помочь на уроке с письменной работой? Пожалуйста, — Мишель вытягивает его руку и тащит в класс. Переживает, потому что до звонка всего пара минут. Она растрепана, рассеяна и, как обычно, не терпит математику.       Жозеф лениво плетётся, едва переставляя ноги, но улыбается:       — А мне что?       Звенит звонок.       — За глаза красивые, — бросает за спину Мишель, все ещё ведя его за собой, взбегая по лестнице. — Пожалуйста.       — Ладно, — покладисто соглашается Жозеф, немного тормозя их движение, чтобы легко коснуться губами солнечной макушки.       Чувствуя, как с каждой секундой мир становится все более и более благосклонным к нему, Жозеф смотрит на её руку, согревающую его запястье.       У них все сложнее, чем выглядит, но проще, чем они оба ожидали.       У них всё будет хорошо.