Первые чувства (1797)

— Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит?

— Я влюблен. Убейте меня…

Ч. Паланик

Петербург, окутанный золотом ранней осени, встретил звоном колоколов и криками ликующих горожан. Белый конь, вздымавший пену удивлёнными ноздрями, ступал по брусчатке Дворцовой площади, будто сам Нептун вел его на триумф. Александр, в парадном мундире капитана первого ранга, сидел в седле с непринуждённой гордостью. Голубая лента ордена Андрея Первозванного перехватывала грудь, подобно волне, схваченной морозом. Каштановые кудри, выбившиеся из-под треуголки, трепал северный ветер, а серебряные глаза, обычно холодные, как балтийские туманы, светились редкой теплотой. За спиной грохотали пушки Петропавловской крепости, выстреливая в небо дымовые кольца — будто гигантские обручальные венки. Он соскочил с коня у подножия Иорданской лестницы, шпоры звякнули о мрамор. Толпа ревела: «Ура!», но он уже не слышал. Война осталась где-то за спиной — в дыму турецких кораблей, в солёных брызгах Чёрного моря. Теперь он был здесь, где воздух пахнет позолотой и восковыми свечами. — Надо доложить Императору, — механически подумал он, поднимаясь по ступеням. Но ноги сами понесли его не в тронный зал, а в галерею Романовых — туда, где зеркала в рамах из лазурита множили свет тысячами бликов.

И увидел её.

Мария стояла у окна, залитого косыми лучами заката. Голубое платье, сотканное из шёлка и лунного света, облегало стройный стан. Волосы, золотые и непокорные, ниспадали волнами до пояса, и каждая прядь казалась отдельной ноткой в этой золотистой симфонии. На голове — диадема из сапфиров, холодных, как её взгляд в былые дни. Сейчас в её глазах горело что-то новое — тёплое, трепетное, словно огонёк в окне родного дома. Романов замер, будто наткнулся на мираж. Рука сама потянулась к эфесу шпаги — старый рефлекс, когда сердце бьётся слишком громко. Он помнил её… другой. — Александр Петрович, — её голос прозвучал тихо, но он услышал его сквозь гул крови в висках. — Поздравляю с победой. Турки, говорят, бежали, как зайцы от орла. — Польщен вашим вниманием, Мария Юрьевна, — делая шаг вперёд, учтиво поклонился. — Но ещё больше рад… что Вы здесь. Она улыбнулась — не насмешливо, как прежде, а с лёгкой игривостью, от которой сапфиры в её диадеме вспыхнули синим огнём. — В Петербурге всегда есть, ради кого появиться, — она прошла мимо него к дверям, и шлейф платья, шитого серебряными нитями, заскользил по мрамору. — Составишь компанию? Они вышли в коридор, где высокие окна открывали вид на Неву. Вода, окрашенная закатом, казалась расплавленной медью. Маша остановилась у подоконника, положив ладонь на холодное стекло. — Расскажешь, как это было? — с невесомой улыбкой на губах. — Или капитан первого ранга забыл, как держать саблю? Он сделал глоток воздуха, пахнущего её духами — ванилью и дымом. — Это было… на рассвете. Голос сорвался, и он проклял себя мысленно. Говори, как докладывал Императору. Сухо. Чётко. Но слова текли сами, подчиняясь её взгляду. — Мы шли вдоль берега, подняв чёрные паруса. Турки спали, уверенные, что русские медлительны. Мария приподняла бровь, и он продолжил, жестикулируя, будто снова видел туман над морем. — Первый залп ударил по корме флагмана. Я стоял на шканцах, и… — он замолчал, заметив, как её пальцы сжали складки платья. — И? — она сделала шаг вперёд. Сапфирная подвеска качнулась у неё на груди, поймав лучик света. — И я подумал о Вас, — слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. — О том, как Вы учили меня: «Победа — это не сила, а расчёт». Тишина повисла густая, как пороховой дым. Московская опустила глаза, но через мгновение её смех, лёгкий и звонкий, заполнил зал. — Боже, ты тогда был таким неуклюжим… — она вдруг коснулась его руки, поправляя орденскую ленту, и её пальцы, холодные и быстрые, обожгли кожу. — Помнишь, как упал со скамьи, пытаясь фехтовать? Александр замер. Её прикосновение, мимолётное, как удар шпагой, разбудило в нём того самого мальчишку, который когда-то ронял карты, краснея под её взглядом. — Я… — он попытался шутить, но голос предательски дрогнул. — Тогда Вы сказали, что из меня выйдет лучший шут, чем воин. — Ошибалась, как видишь, — она вдруг стала серьёзной. — Ты вырос. Они стояли так близко, что он видел, как трепещут ресницы, обрамляющие её взгляд. Где-то вдали грохотали колёса карет, но здесь, под фресками с античными героями, время остановилось. — А Вы… — неосознанно протянул руку, едва не коснувшись её. — Вы всё та же. Только… — Только? — наклонила голову. — Только теперь я вижу, что зал блестит золотом совсем не из-за солнца… — Вот как? Из-за чего же? — Ваш собственный блеск куда ярче. Закат догорал за окнами галереи, окрашивая мрамор в цвет старого золота. Лёгкая улыбка незаметным шлейфом коснулась её губ, и ему казалось, будто бы сквозь тихий шелест её дыхания слышит он бешеный стук собственного сердца. Она улыбалась без тени задора, без малейшего намёка на очередную шпильку, что готова она ловко бросить ему вслед за слишком вольное обращение… Улыбалась так просто. Не лукаво. Скорее… с благодарностью? Когда-нибудь он точно научится ловить каждый взгляд, каждую нотку её нрава, каждую черточку масок, что она меняет, точно в танце, каждый раз, стоит перейти черту… — Вы улыбаетесь. Это… новый способ дразнить меня, Мария Юрьевна? — Вовсе нет. Я вижу, что ты наконец-то научился говорить, что думаешь, — усмехнулась. — И не теряешь дар речи при виде девушки. Романов почувствовал, как жар поднимается к ушам. Девушка. Она никогда не называла себя так в его присутствии. — Мария Юрьевна… — он сделал шаг вперёд, но она подняла руку, останавливая его. — Перестань. Тебе больше не нужна нянька, Александр. Ты взрослый. Слова ударили сильнее турецкой картечи. Он замер, глядя на её профиль, освещённый последним лучом солнца. Где-то там, за окном, в садах уже цвели вишни — те самые, что он посадил из косточки. — Это… прощание? В её взгляде не было привычной стали — лишь лёгкая дымка. — Бог с тобой! Так просто тебе от меня не отделаться, — улыбнулась. — Это признание. Александр, забыв о придворном этикете, схватил её за руку. Шёлк рукава скользнул под пальцами, обнажив бледную кожу и тонкий шрам — след от монгольской сабли. — Тогда останьтесь! Не как наставница. Как… — голос сорвался, но глаза закончили фразу. Мария не отняла руку. Её пальцы дрогнули в его ладони, как лист на ветру. — Как союзник? — улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое — не снисхождение, а равенство. — Уверен, что справишься? Он вспомнил Лену, кричавшую с дерева: «Да поцелуй её уже!», вишнёвые косточки в кармане, тысячи писем, которые так и не отправил… — Справлюсь, — твёрдо, выпуская её руку. — Если Вы перестанете поправлять мою ленту. Её смех, звонкий и неожиданный, заставил вздрогнуть голубей на карнизе. — Сначала научись её верно надевать. Последний луч заката, пробившись сквозь витраж, упал на орденскую ленту, превратив её голубой шёлк в расплавленный лазурит. Мария шагнула в этот луч, и сапфиры в её диадеме вспыхнули сотнями искр, будто небо подарило ей свои звёзды. — Не двигайся, — голос сорвался в шёпот. Романов замер, ощущая, как сердце бьётся в висках громче, чем пушки при давнем сражении. Её пальцы, холодные и уверенные, скользнули по его груди, поправляя складки ленты. Он видел каждую деталь: крошечную родинку у неё на запястье, дрожь золотых ресниц, отбрасывающую тень на щёку, едва уловимый блеск губ — будто она только что лизнула вишнёвое варенье. — Всё ещё носишь её слишком высоко, — вздохнула без тени упрека, излучая приятный аромат ягодного чая и… чего-то неуловимо московсковского. — Никак не запомнишь. Её мизинец случайно коснулся кожи у ворота рубахи. Александр вздрогнул, словно от удара током. В этом мимолётном прикосновении было больше близости, чем за все годы уроков. — А Вы… — сглотнул, пытаясь совладать с предательски дрогнувшим голосом. — Всё ещё поправляете, как будто я тот самый мальчишка с чернильными пальцами. Она задержала взгляд на его вороте дольше необходимого. Когда подняла глаза, в них отражалось закатное небо — розовое, с фиолетовыми прожилками. — Привычка, — не отпуская ленту. — Ты же сказал, что хочешь союза? Вот он. Провела ладонью вдоль ленты, выравнивая бархатную подкладку. Романов почувствовал, как под её прикосновением металлические нити ордена впиваются в кожу, оставляя невидимые шрамы. — Союзники не поправляют друг другу мундиры, — пробормотал он, ловя её взгляд. — Неправда, — уголки её губ дрогнули. — Настоящие союзники делают это… — резко дёрнула ленту вниз. — Пока остальные не видят. Александр видел, как в её зрачках расширяются чёрные круги, как цепочка на шее поднимается и опускается в такт дыханию. Кажется, он вновь позабыл обо всем на свете. Перед глазами была только Она… Он видел не просто красоту. Он видел, как нежный румянец играет на её щеках. Видел, как золотистые ресницы отбрасывают легкие тени на скулы, когда она слегка опускала глаза… Серебряный взгляд скользнул вниз, к изгибу её шеи, белой и нежной, как лепестки только что распустившейся сирени в Летнем саду. Там, у ключицы, мерцала россыпь сапфиров. Он вдруг поймал себя на мысли… как безумно хочется прикоснуться губами именно к этому месту, почувствовать биение её крови под тонкой кожей, вдохнуть чистый, теплый аромат, исходивший от неё — смесь меда, диких трав и чего-то неуловимо родного, земного…

Нет. Нет-нет-нет…

Что это с ним? Никогда прежде подобного чувства сердцу его знать не приходилось. Что-то выше простого любования и привычного восхищения, когда он подолгу задерживал на ней взгляд… и она тотчас же замечала это, бросая колкое: «Чего уставился, Саша?» Это было что-то иное… новое. Нежное и теплое, будто внутри него пушилось нечто большое, и этой своей пушистостью грело не только сердце, но и саму душу. Чувство непреодолимого желания стиснуть её в своих объятиях, прижать к себе, ловя тонкое запястье и целуя каждый пальчик крохотной нежной ручки… Желания оберегать ценою собственной жизни и всецело принадлежать лишь ей одной. Что это с ним? Что Вы сделали, Мария Юрьевна? Зачем?

Вы вызываете у меня странное чувство. Словно нас с вами связывает тонкая нить. Она тянется откуда-то у меня из груди. Я очень боюсь, что если вы уедете, то нить оборвется. Я начну изнутри истекать кровью, а вы меня просто забудете…

Хотелось сказать обо всем. Во всем сознаться. Нет сил терпеть, прятать это чувство, рвущееся изнутри с нечеловеческой силой… Он повернулся, и она не успела отвести взгляд. Серебряные глаза встретились с её — и она почувствовала, будто под ней треснул лёд. Взгляд его уже не был прозрачным, как в юности. Теперь в нём клубились туманы, скрывавшие глубины, которых она не могла измерить. — Мария Юрьевна… Губы, которые она помнила обмазанными вареньем, теперь были тонко очерчены, слегка приоткрыты.

Он что-то хочет сказать..?

Хочет. Но не может. Внутри клубится это чувство… слишком теплое, слишком приятное — и оттого слишком страшное.

Он любит её.

Любит её золотой пожар волос, в которых, казалось, навсегда остались лучи солнца. Любит её глаза, способные быть и бездонно мудрыми, и озорно-лукавыми. Любит её силу, царственность, умение быть такой разной — то величавой и гордой, то простой и… по-домашнему нежной. Любит мелодичное звучание её голоса, её смех, её легкую иронию, которая жгла нежнее любого поцелуя… Это осознание лишило дара речи. Он просто стоял, держа её руку, в серебряных глазах не было больше триумфа — только немое, потрясенное откровение. Его строгие черты смягчились, утратив привычную холодную маску. В уголках губ застыла не улыбка, а что-то более глубокое, уязвимое — благоговейное изумление. — Саша? Она почувствовала изменение в нём — дрожь, пробежавшую по его пальцам, сжимающим её руку чуть сильнее. Лукавый блеск в глазах сменился легкой тревогой и… любопытством. — Ты точно цел? Смотришь на меня, как на призрака. Или как на турецкую эскадру перед боем. Он хотел ответить — быть может, выдумать что-то, способное сойти за маску, за коей спрячет он свои бурлящие чувства, зная, что, сознайся он во всём сейчас — тотчас ожидает его опала и немилость, ибо в глазах её и поныне он не более, чем… Чем кто? Если не ученик, то… союзник? Друг?

Друг…

Как тяжело и невыносимо жаль ощущать на себе сие слово. Кто-то жизнь отдать готов за дружбу с нею, а для него… для него она жжется больнее пламени. Миг — и дверь с грохотом распахнулась. Лакей, задыхаясь, поклонился в пояс. — Капитана! Его Величество требует в совет! Вот оно — его спасение. От смущения, опалы… и того вихря чувств, ныне кажущегося губительным. — Прошу прощения, — он не смотрел на неё, поправляя мундир. — Мне нужно… — Я понимаю, — тихо. — Император ждёт доклада. Вновь подняла на него взгляд. Чистый, лёгкий… и невыносимо родной. В нём он будто бы вновь увидел матушку, что сжимала его в ласковых объятиях, напевая на ушко диковинную колыбельную, под которую он, раззадоренный дневным озорством, в скором времени засыпал, чувствуя сквозь сон нежные тёплые губки, целующие его разгоряченную кудрявую головушку. — Да, — пробормотал, но ноги не слушались. — Простите, я… — Что с тобой, Саша? — прошептала его имя так, как никто никогда не произносил — с мягкой, почти материнской нежностью и щемящей теплотой. — Ты будто бы впрямь… ранен, — посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде теперь читалось что-то неуловимо тревожное. Он кивнул, не в силах отрицать. Он был ранен. Пленен. И в этом внезапном, оглушительном осознании любви не было страха — только огромное, тихое, захватывающее дух чудо. Чудо её присутствия. Чудо того, что она есть. И что она здесь, сейчас, смотрит на него не как на столицу, воина и капитана, на ком лежит непосильная ноша в служении Отечеству… а как на человека. На Сашу. Который вдруг понял, что единственная победа, которая теперь ему нужна — это завоевать её сердце. — Всё в порядке, просто… устал с дороги, — соврал, отводя взгляд, будто бы слепо надеялся, что она поверит. — Впервые вижу, чтобы от усталости горели щеки, — с лёгкой ухмылкой в голосе. — Или жар в море с тобою приключился? Чёрт!Соберись уже, право слово! Что с тобой происходит? Ты же… ты же столица! Великая держава вверена тебе Господом и ныне ждёт твоей силы и мужества, жизнь свою отдала в руки твои, которые крепко держат штурвал этого огромного фрегата, что пущен Петром Великим в вечное плавание… Уже ли руки сии ты так просто опустишь, покорно склоняя голову перед собственными чувствами? — Совсем за собою не следишь. Ей-Богу, весь в батюшку, — фыркнула. — Ежели посмеешь разболеться — в следующий раз с тобой поеду! Он соглашался с каждым её словом. Смотрел, как закатный свет играет в её волосах, превращая их в жидкое золото. Это не восхищение. Не гордость. Это то, о чём когда-то пела Лена, кидая вишнёвые косточки.

Любовь.

Словно в подтверждение, сердце его рванулось вперёд, опережая разум. — Мария Юрьевна, могу я… — голос дрогнул. — Могу пригласить Вас на встречу? После ужина, на пристани… Мария прошла мимо, едва коснувшись его плеча шёлком рукава. Её улыбка, лёгкая, как осенний ветер, замерла в воздухе, а взгляд, брошенный через плечо, прожёг ярче турецких пожарищ. — На свидание меня приглашаешь? Не рано? Романов побагровел от смущения, и она засмеялась, прикрывая губки ручкой. — Полно тебе, Саша! Краснеешь, как румяный пирожок, — вновь подняла на него взгляд и увидела ту самую, ещё совсем детскую искорку обиды. Это невинное «пирожок» явно не вписывалось в его облик победителя. — Хорошо. Но опоздаешь… больше не приду. — Не посмею разочаровать Вас… — Иди уже, — хихикнула. — Не заставляй Его Величество ждать, иначе мне придётся тебя спасать, — поправив локоны. — А я сегодня не настроена геройствовать.

* * *

Солнце, садясь за горизонт, раскрасило Неву в оттенки медного купороса. Саша нервно поправлял воротник мундира, стоя у пристани, где покачивались новенькие фрегаты с позолоченными носами. «Она же терпеть не может корабли, дурак», — твердил внутренний голос, но сердце упрямо стучало: «А если…» Ветер трепал каштановые кудры, сбивая треуголку набок, но он не поправлял её — все мысли были о ней. В кармане мундира лежала засаленная бумажка с набросками диалогов: «Посмотрите на оснастку… Инновационная система парусов…» Он выбросил её в воду, когда заметил знакомый силуэт. Мария шла по набережной, ступая легко, будто несла не груз веков, а корзину с московскими калачами. Вместо парчового платья — простое шерстяное в мелкую клетку, подпоясанное кожаным ремешком. — Выглядите… не по-столичному, — выпалил он вместо приветствия, тут же пожалев о словах. — Да что ты? Сам, как переодетая корабельная крыса, — парировала она, останавливаясь в шаге от него. Глаза её сверкнули озорливо. — Ну, показывай свои игрушки. За этим же звал? Они двинулись вдоль причала. Романов, разгорячённый, водил её от корабля к кораблю, тыча пальцем в канаты толщиной с бычью шею, в пушки, блестевшие, как зубы сказочного зверя. — Видите эти шпангоуты? — он хлопнул ладонью по борту «Святой Екатерины», отчего эхо разнеслось по пустым трюмам. — Дуб, вымоченный в рассоле! Не гниёт сто лет! Она кивала, но пальцы её, бледные и тонкие, сжимали перила так, будто это была единственная связь с сушей. Он повел её вдоль пристани. Голос звучал ровно, рассказывая о прочности дубовых шпангоутов и мощи пушек, но его внимание было приковано к ней… Когда она, слушая, чуть наклонила голову, золотая прядь выскользнула из укладки, коснувшись щеки. Романов резко перевел взгляд на высокую мачту: «Взгляните, Мария Юрьевна, на этот рангоут — высота позволяет ловить даже слабый ветер!» Сердце бешено колотилось, пока он ждал её реакции. Она сама бросила беглый взгляд на резной гакаборт фрегата «Святой Павел», и он тут же ухватился за этот мимолетный интерес: «А вот этот орнамент выполнен по эскизам самого Кваренги.Чувствуется ли в нем… строгость линий?» Он жадно ловил каждое движение её губ, надеясь на одобрение. Она вдруг повернула голову, и их взгляды встретились на мгновение. Кровь ударила в лицо предательским жаром, и он поспешно отвернулся, делая вид, что поправляет перчатку. Комок встал в горле.

Увидела ли она его восхищение?..

Мария слушала его рассказ о канатной системе, небесная глазурь её глаз была устремлены на корабль, но казалось, видит что-то… иное. Иногда она кивала с мягкой, учтивой улыбкой, которая ничего не говорила о ее истинных мыслях. Александр цеплялся за эти кивки, как за знаки одобрения, усиливая подробности, но внутри сжимался от страха, что она лишь терпит его увлечение.

И тут…

— Решил утопить меня в своих морских восторгах? Скажи честно. — Просто хотел показать… Вам же нравятся инновации. — Инновации — да, — шагнула к борту, едва касаясь перил. — А вот это… — кивнула на рябь под кораблём, где тени мачт колыхались, как щупальца. — Больше напоминает суп из капусты. Трясёт, бурлит… и страшно воняет рыбой. Александр фыркнул, но тут же спохватился, заметив, как её пальцы вцепились в поручни. — Вам дурно? Может… морская болезнь? — осторожно прикоснулся к её спине. Она резко повернулась к нему. На лице расцвело преувеличенное негодование, но в уголках губ прятался знакомый огонек озорства. Она подбоченилась, будто бы бросая ему вызов. — Морская болезнь?! — вскрикнула. — Да это у тебя от всех этих канатов и мачт голова кругом идет! А у меня… — сделала театральную паузу, подняв подбородок с вызывающей грацией. — Индивидуальная непереносимость кораблей… Как титул Его Величества! Особенно когда кто-то полчаса рассказывает про всякие… шпангоуты. Романов смотрел на неё — лукавую, невыносимо прекрасную недотрогу, которая одним махом разбила его морской пафос и выставила его надежды в смешном свете. И вдруг… напряжение внутри лопнуло. Не смех победы, а смех облегчения и признания поражения вырвался у него. Звонкий, искренний, согревающий холод вечера. — Право слово! Значит, все мои речи — как об стенку горох? — Самый что ни на есть сухой горох! А я… требую компенсацию. Чайку горяченького! С вареньем и мятой… от нервов. Романов, всё ещё посмеиваясь, смотрел на неё — на эту золотую, дерзкую, непредсказуемую Машу, которая не дала ему утонуть в собственной важности и показала, что его попытки скрыть свои чувства за морской терминологией были так же прозрачны, как воды Невы. И в этом было что-то бесконечно родное и… спасительное. — Чай. С малиной, с пастилой, с мятой — с чем пожелает Ваше Величество, страдающее редкой корабельной хворобой. Он предложил руку, и в его жесте теперь была не только галантность, но и капелька той самой, тщательно скрываемой нежности. Московская с довольным видом приняла его руку. — Вот и умница, — одобрила она, и в её голосе прозвучала та самая, редкая мягкость, которую он так жаждал услышать. — А корабли твои… — бросив последний взгляд на темные громады. — Они… дивные. Особенно когда ты о них не говоришь. Они уже повернулись уходить, однако внезапно Романов остановился. Голос его звучал ровно, почти деловито, но пальцы крепче сжали её руку на своем локте. — К слову, Мария Юрьевна… — он глядел куда-то за её плечо, на темную воду, словно обсуждал казенное поручение. — В скором времени мне поручено присутствовать при спуске на воду нового линейного корабля. Особо мощного. Я… считал бы за честь, если бы Вы соблаговолили присутствовать. Московская остановилась и медленно повернулась к нему. На лице расцвела улыбка — невинная, учтивая, но за ней явно читалось недовольство, в уголках губ таилась напряженность. — Какой ужас, Саша! — воскликнула с явным укором. — Право, ты в самом деле болен, коли так недобр ко мне. Сперва заманил на этот сырой причал, замучил рассказами о вантах и бушпритах, объявил мне о моей… хвори корабельной, — вдруг лукаво подмигнула. — Чайку пообещал примирительного, с вареньем… и вот, не успев и шагу ступить к теплу, уже суешь новое судно? Её улыбка оставалась светской, но в голубых глазах читался немой укор: «Опять эти корабли?» Он выдержал паузу. От него не укрылась эта фальшь в её улыбке, легкое раздражение за маской кротости. На обычно сдержанном лице появилась мягкая, теплая, чуть виноватая улыбка. Серебряные глаза смотрели, уже совсем не скрывая ни восхищения, ни нежности, которые клокотали в нём весь вечер. — Недобр? — тихо. — Напротив, Мария Юрьевна. Я хочу… чтобы Вы его увидели. Потому что… — он замер, прочищая горло. — Потому что я намерен ходатайствовать перед Адмиралтейств-коллегией о том, чтобы этот корабль носил ваше имя. «Мария»… Эффект был мгновенным. Учтивая, недовольная улыбка замерла на её лице, потом медленно растаяла. Голубые глаза широко распахнулись, в них мелькнуло чистое, детское изумление. Нежная розовинка румянца коснулась бледных щёчек. Она невольно прижала ручку к губам, словно пытаясь сдержать непрошеный возглас. — Вот как? И с чего же вдруг такая честь? — выдохнула она наконец, и в её голосе не было ни колкости, ни притворства. Только потрясение и какая-то робкая, смущенная нежность. — Он будет самым быстрым и прекрасным кораблем на Балтике, — тихо, с непоколебимой уверенностью, не отводя взгляда. Его рука под её пальцами чуть дрогнула, выдавая волнение. — Достойный имени… самой лучезарной дамы Империи. Так Вы… удостоите чести? Самой лучезарной дамы, значит? Да из тебя дамский угодник растёт, Александр Петрович. Вот уж никогда бы ей не подумалось… Её губы тронула новая улыбка — медленная, сияющая, теплая и бесконечно нежная, как первый лучик солнца после долгой зимы. — Чай с малиной, Саша, — напомнила тихо. — Горячий и сладкий. А потом… — глубоко вздохнула, глядя на темные очертания кораблей. — Потом обещаю подумать над этой твоей «Марией»… Но кроме — никаких кораблей! Александр рассмеялся — легкий, счастливый смех, который разнесся по тихой набережной и смешался с плеском волн. Накрыл ладонью её руку на своем рукаве. — Обещаю, Мария Юрьевна. Только чай, варенье… и вид «Марии». Чтобы не гневать Ваш нрав, — игриво подмигнул. — Захвораете ещё от недуга своего. Московская в ответ лишь рассмеялась. — Кто бы говорил, князь «алые щёчки»! Они ушли, оставив корабли покачиваться в такт их смеху. А листья, прибитые волной к борту «Святой Екатерины», казалось, шептали матросам: «Смиритесь, ребята. Сегодня битва проиграна»