Птенчик высокого полёта (1879)

«Лучшее, что отец может сделать для своих детей — это любить их мать»

— Теодор Хесберг, священник

— Саша! Не беги ж ты так быстро! Я ж… Ох! Мне же нельзя за тобою гнаться! Московская останавливается, устало опуская ручки вдоль пышной шубки. Лёгкое облачко пара срывается с губ и тотчас растворяется дымкой на морозном воздухе. Совсем она что-то расклеилась. А ведь давеча, помнится, быстрее супруга полки строить бегала, дабы Платошу криками своими не разбудили. У них, поди, жалование подняли — дело «обмыть» надобно, а ей потом дите часами качать, дабы сон вновь явился. Чутко спал птенчик их ненаглядный, от шороха тотчас солдатиком в постели садился. А уж ей-то простого хотелось — часок иной в тишине да спокойствии полежать, пока сынишка чего нового на свою головушку сыскать не надумал. Детство ведь — пора любопытная, не держать же дитя, ежели просит? Романов спешно к супруге возвращается, стряхивая с шинели припорошенный снежок. Вот уговорил Марьюшку сквозь лес путь домой держать, так теперь сам же ходит и ворчит то и дело — деревья, мол, кругом, да на него снег знай, сыпется. А она хихикает. «Это, — говорит, — Тебя так лесок встречает после разлуки долгой. А не то посмел бы у османов ещё задержаться, так и вовсе бы позабыл родные березки да сосны…» — Прости, Душа моя, — шумно выдохнув. — Не рассчитал… До дома скорее добраться хочется, уж не терпится со всеми повидаться. И легко коснулся чужого плечика, словно проверяя, не посмел ли он своею дерзостью задеть её хрупкость. — Всё в порядке, ангел мой, — с лёгкой улыбкой. — Да только и тебя я прошу не усердствовать. Не хватало ещё нам… И таких проблем. Романов отводит взгляд, стараясь скрыть лёгкое беспокойство. Маша говорила о том не зря, ведь обстановка и правда с каждым разом становится всё более… Тревожной. Тут и там объявляются тайные общества, выдающие себя за народные объединения, и кощунственно строят из себя благодетелей, служащих во славу Отечества. Император в опасности, и от сего становится дурно. Один раз его спас случайный прохожий. Следом — воля случая. Далее — помогла смекалка. Но что делать, ежели неизвестность спирает дыхание? Как вычислить тех, кто за всем этим стоит? И как предугадать их следующий шаг, тем самым уберечь государя от погибели? Александр Николаевич в последнее время стал совсем плох. Его будто бы перестал интересовать престол, он всё дальше отстраняется от дел. В его мечтах ныне живёт лишь одно стремление — уехать с супругой подальше от двора и жить частным человеком, как когда-то мечтал его дядюшка. Романов привык держать руку на пульсе и контролировать всё, куда способен дотянуться, думая, что так будет всегда. Но чем дальше тянется время, тем тяжелее осознавать горькую правду — на его хитрый нрав всегда найдётся кто-то хитрее, ровно как и на его силу найдётся тот, кто сломит хребет. Сие было прискорбно. Но думать о таком сейчас, когда пред ним во всей красе стоит супруга, что носит под сердцем его дитя — настоящее преступление, и ежели он позволит себе продолжать забивать голову дурными мыслями… То не сносить ему сей головы! — Саша? — слышит он её обеспокоенный голосок. — Всё в порядке? — Задумался, — тихо. — Последние полгода выдались… — вздохнув. — Непривычно оживленными. Мария взгляд на него поднимает, легонько касаясь варежкой ткани его шинели. В лазурной синеве её ласковых глаз он тотчас видит искорки беспокойства, бегущие по его отражению блестящими огоньками — точно звезды в ночном небе. — Нельзя так загонять себя, — едва слышно произносит она и опускает взгляд. Её ручка бережно скользит по телу вдоль плеча к груди, и он чувствует, как она легонько сжимает пальчики, словно желая забрать былую боль. — Тебя ведь… Ранили тогда. Бывало такое, как забыть. В тот день он в очередной раз прибыл с инспекцией в Болгарию, где ещё оставались единичные турецкие формирования. Они уже не походили на войско и не представляли угрозы… Как оказалось позже, сие заключение оказалось ошибочным. Александр заметил неладное ещё по прибытии — всю дорогу до штаба за ними пристально следил странный мужчина преклонных лет, будто высматривал кого-то в русской делегации. Из уважения к уже поверженному врагу напрасно обвинять человека он не стал, ибо прекрасно знал, что милосердие играет свою роль не только во время, но и после войны… Но когда картеж уже намеревался покинуть гарнизон, тот самый мужчина вдруг выхватил оружие и сделал выстрел — целился, очевидно, в старшего офицера, и Романов попросту попался под руку… Но дело было сделано, и вместо поездки домой пришлось гнать лошадей в сторону госпиталя. Позже, уже на допросе, что он сам же и вёл, выяснилось — старик отдал на войну четырёх сыновей, и все ныне лежат в могилах, куда тот ходит едва ли не каждый день. Помешавшись от горя, не нашёл иного выхода, кроме личной мести. Повезло, что рана оказалась не серьёзной, а не то задержаться ему суждено было бы куда на больший срок. Он бережно сжимает в руках её тёплые варежки, поднося к губам ручку, что мгновение назад лежала на собственной груди. Пар от дыхания тотчас растворяется в шерстяной ткани, и Мария легко улыбается, чувствуя нежность прикосновения на своей коже. — Я так боялась… Молилась каждую ночь, едва получила письмо о случившемся с тобой, — шумно выдохнув, она опускает голову на его плечо, стараясь спрятать личико в ткани шинели. — Вспоминать страшно, о чём я думала тогда. Как волновалась… Уж казалось, к Новому году и не свидимся. — Ни одно ранение своей болью не способно затмить мою радость, когда я вижу твою улыбку, Душа моя. Она не поднимает взгляда, но он чувствует, как супруга улыбается, крепче сжимая кулачок на его груди. — Я так горжусь тобой… — шебечет Маша, слова срываются с губ едва слышно. — Проделать такой путь, исколесить с проверками и указаниями всю Османскую землю, а затем ещё и соревноваться в дипломатии с англичанами… Наконец, поднимает на него глаза, позволяя ему видеть нескрываемую гордость и безграничную нежность, что готова делить она лишь с ним одним. Каждый такой миг заставлял замирать его сердце… И стоил, пожалуй, тысячи подобных «подвигов»… — На такое далеко не всякий способен. — В этой борьбе России не было равных. Ровно как и они не могли долго сопротивляться нашим требованиям — в конце концов, по их вине началась война, и наша победа не играла им на руку. — Мне так жаль, что я никак не могу помочь тебе… — с лёгкой грустью она вздыхает, опуская взгляд. Иней застывает на светлых ресничках снежной россыпью. — Ты себя не щадишь, все силы свои на благо России отдаёшь, а я… — горько улыбнулась. — Нынче и шага лишнего не в силах ступить из Дворца. Разве же такое поведение… Достойно жены? Подобные речи ошеломляют сильнее произнесенного давеча на Берлинском конгрессе. Как же так, где же оно видано, чтобы кто-то имел совесть сомневаться в его супруге? Романов резко — грубее, чем хотел, сжимает её ручки в своих ладонях. Прижимает ближе, губами касаясь поочерёдно каждого пальчика, скрытого тёплой тканью варежек.

Никто. Никто и никогда не смеет говорить подобное про его жену. Не позволит сего делать он и ей самой.

— Никогда не говори так, Машенька. Ты и так делаешь многое… Очень многое. — В самом деле? — с лёгкой ухмылкой. — И в чём же моя заслуга? — В том, что заставляешь верить, что всё это не напрасно. Он снова целует её хрупкие ручки и затем прижимает ко лбу — знак блаженного доверия и любви, что таилась в его сердце все те мучительные месяцы его отсутствия. Тогда, в далёком госпитале за тысячи миль отсюда, ему казалось… Что он не успеет. Позволит себе взять на душу страшный грех и оставить супругу здесь — совсем одну, с младенцем на руках, что вот-вот должен явиться на свет. Что было бы с ней, останься она одна? Вынесла бы? Справилась? На венчании он давал клятву перед Богом. Быть с ней и в горе, и в радости, оставаться рядом, покуда смерть не разлучит их. И ежели смерть не забрала его, он обязан сделать всё, чтобы вернуться. И он вернулся. А она… Дождалась его, как и прежде. Как дожидалась всегда, ночами стоя у окна и высматривая в густой чёрной мгле заветную карету, а когда силы покидали, лёжа на похолодевших в его отсутствии простынях, вслушивалась в каждый шорох за окном, надеясь — это он. Сейчас приедет, взойдёт по лестнице, откроет дверь… И тотчас она бросится к нему в объятия, осыпая счастливыми поцелуями всё его лицо, шебеча и мурлыча ласковые речи о том, как скучала и ждала, не находя себе места от беспокойства. А он в ответ крепко её обнимет, прижимая к себе и повторяя одно и то же обещание — быть рядом и больше не уезжать на такой долгий срок. И она верила. Понимая, что через несколько дней он уедет вновь. — И ежели о том наш разговор, — наконец, продолжает он. — На таких жёнах, как ты, Марьюшка, свет и стоит. И стоять будет ещё долго… Московская улыбается, и в этот момент ему кажется, будто в её глазах снова, как и многие годы назад, он увидел… Весь свой мир. Небесные глазки смотрят на него с невиданной лаской, и лазурный блеск в них трепетным теплом согревает его, будто в самом деле ныне они не стоят посреди зимнего лесочка, а нежатся в тёплых покоях, где ждёт их любимый горячий чай, что заварила она с тайным рецептом, шутя, что главный секретный ингредиент известен лишь ей одной. «Ибо любить себя так, как люблю тебя я, ты не сможешь, Сашенька!», — шутила она, юркой бабочкой порхая между столиком и его чашечкой, то и дело поглядывая на него с кокетливой улыбкой. За глаза он звал её лисицей, и она всегда отвечала, что рыжая плутовка в хитрости с нею соревноваться и не подумает, а ежели и задумает чего, так вынуждена будет шубкой поделиться — по случаю своего поражения. Но сейчас отчего-то вдруг он видит в глубине её взгляда странную печаль. Задумалась о чём-то? Или, быть может, что-то стряслось? — Душа моя, в чём дело? — обеспокоенно. — Я в порядке, просто… Задумалась. Романов бережно накрыл рукой её ладонь. Она в ответ сжала ту в лёгкой хватке. — Изволь? — Когда мы сможем… — возвращая ему взгляд. — Перестать притворяться? Вот оно, что. Выходит, он не ошибался — нечто и вправду гложет её душу, откликаясь болью в сердце. Признаться, он и сам часто думал о подобном, но никогда не заводил открытого разговора, считая это чем-то постыдным для своего… Юного возраста. Его городу нет и двух сотен, а он уже чувствует себя выжитым, как лимон. Нескончаемые дворцовые интриги, заговоры, войны в министерствах… Отнимают все силы и изрядно злят. Каждый стремится заполучить лакомый кусок, стать ближе к власти и иметь безграничные полномочия, считая себя достойным распоряжаться чужими судьбами. И за всем этим приходится стоять им — тем, чья природа скрыта от понимания человеческого сознания, и неведомо простому люду, что жизни их являются чем-то большим, нежели простым словом. Жизни их — настоящий источник, живительная сила, что даёт дыхание таким, как они. Хранители вынуждены нести на себе бремя власти и чувствовать каждого, кто даёт им силы. И посему будет лучше… Ежели не всякий будет знать, кто они на самом деле. — Не знаю, Душа моя, — вздыхая. — Ты знаешь, это вопрос тяжёлый, ведь… Такова наша доля. — Но почему мы просто не можем жить, как обычные люди? Зачем нам убегать? Прятаться ото всех? Существовать вдали от посторонних глаз? Это ведь… Немыслимо! Так не может продолжаться вечно… Александр легко берёт её личико в ладони, проведя перчаткой по щекам. Мария в ответ вздрогнула от резкого вмешательства — лёгкое облачко пара сорвалось с губ обеспокоенным вздохом. — Потому что я боюсь потерять тебя. Слова супруга коснулись холодом, заставляя мурашки пробежаться по всему телу. Спину свело неприятным ледяным уколом, точно десятки игл вонзились в кожу. — Разве смогут они сделать со мной что-либо, зная… Кто я такая? — Именно этого я и боюсь, — тихо. — Именно зная, кто ты… Смогут, Душа моя. И даже хуже. — Полно тебе, — усмехаясь. — Не родился ещё тот, кто смог бы… Она не успевает ответить. Романов резким движением подается вперёд и припадает к её губам. Поцелуй выходит тягучим, словно он пытался напиться ею, как крепким напитком, что позволит забыться и не думать впредь о чём-то, что заставляет сердце заходиться от тревоги. Его губы, огрубевшие от мороза, с властным рвением касаются её пухленьких губ, заставляя несдержанно охнуть от неожиданного порыва. Он целовал жадно, словно её вот-вот должны отнять, и она не в силах была не ответить тем же. Убедиться, что она здесь, рядом, настоящая — пожалуй, вот его стремление. Оградить от мира, показать всем, что никто, кроме него, не имеет права приближаться к ней, и что покуда он жив, она под защитой… Оба не сразу позволяют себе отстраниться. Лишь когда воздуха совсем перестаёт хватать, Маша покорно поднимает голову, чуть отворачиваясь. А затем вновь склоняется ближе, пряча личико в вороте его шинели. Облаченная в варежку ручка ласково поглаживает ткань у груди. — Как думаешь, когда-нибудь… Быть может, мы сможем жить, как обычные люди? — Непривычно слышать от тебя такого рода вопросы, милая. Что-то случилось? — Вовсе нет! Просто… Я устала, — тяжело вздыхая. — Существовать не один век, неся на себе ношу людских жизней… зная, что твоя воля в их глазах страшнее Божьего закона. Это… тяжело, Саша. Он чувствует сквозь прикосновение, как она крепче сжала кулачок. — Особенно после стольких лет. Александр знал, о чём она. Но никогда бы не подумал. Она говорила… О борьбе. О ноше, что вынуждена была нести с детства — страшных жертвах, на которые шла во имя возрождения величия и силы того государства, что когда-то боялись окружающие. О предательстве и боли, что вынуждена была причинять тем, кто не желал подчиняться или делал всё, чтобы помешать ей на пути создания великой державы, что способна будет выстоять против всякой напасти, а народ в ней своей силой духа не раз докажет, что нет во всем мире сильнее. О том, как гибли и страдали те, кто считал её божеством… И чьи надежды она вынуждена была разбить.

Это было даром — слушать подобное.

— Такие откровения… Я рад чувствовать, что ты сумела открыться мне, Душа моя. — Дело не в откровениях… — тихо. — В чём же? — Я боюсь, Саша.

Что?

Боится? Но… Как? Почему? Неужели за столько лет, что идут они рука об руку, что зовут друг друга супругами… Она так и не сумела довериться его словам? Он ведь… Обещал защищать! Беречь, хранить, как ока зеницу! Неужели всё напрасно? — Изволь объясниться… — Я боюсь за тебя. Мария вновь поднимает на него взгляд. И в его блеске — ни тени сомнения. — Столица — это не только про величие и власть, это ещё и… тяжёлый груз. Непосильная ноша, где каждый шаг может обернуться страшным грехом. Романов легким движением берёт её под локти, не смея прервать. — Не о такой судьбе для тебя я молилась все эти годы. Бог видит, мы все хотим мира… Но всеобщего блага невозможно добиться — я говорила тебе об этом. И… это страшит меня ещё сильнее. Вот, как… До сих пор волнуется, боится за него, как тогда, в далёкие годы, когда совсем ещё юным мальчишкой он взял в свои руки управление огромной страной, пущенной батюшкой в великое плавание. У этого штурвала он остался один… Но рядом, за самой спиной, стоял настоящий ангел, чьи крылья всегда направляли его на первый путь, куда он и вёл свой фрегат.

Этот ангел и сейчас рядом… и стоит ныне по правую руку.

Романов подается вперёд, склоняясь ближе. Бережно касается губами её холодного лба, оставляя на бледноватой коже едва заметный тёплый след. Пышные пшеничные прядки, выбившись из-под тёплой шали, юрко дрогнули под его прикосновением и улеглись на белоснежном меховой капюшоне шубки. — Не бойся, Душа моя. Господь не позволит судьбе разлучить нас. — Хочется верить, — закрывая глаза. —Жизни своей не вижу без тебя… — Как и я жив только твоими молитвами. Вновь соприкасаются губами. Поцелуй ныне больше походит на череду лёгких прикосновений, но в сей жест они вложили всю бережную нежность, какая теплилась в сердцах. Здесь, посреди морозного леса, она грела лучшего всякого камина. Остранившись, Александр позволяет себе нежный жест. Бережно заводя руку за спинку жены, ласково проводит по чувствительной от изматывающей ноги пояснице, из-за чего Московская тотчас же млеет под прикосновением, позволяя себе растянуть губки, прикрывая глазки в блаженном удовольствии. Похоже, малыш и вправду растёт богатырем — уж больно животик крупный… Да и ей тяжело. Едва он позволяет себе простоять так несколько мгновений… Как тотчас чувствует лёгкий толчок по ту сторону! — Гляди-ка, — усмехаясь. — Кажется, кое-кому не по нраву родительские разговоры. Какой настойчивый отклик! Маша в ответ легко хихикнула, опуская взгляд на круглый живот под шубкой. — В самом деле. Характер, глядишь, как у бойца. — Представляешь, ежели в меня пойдёт? Едва он успевает произнести миловидную шутку, как на него тотчас таращатся два больших возмущенных подобным вопиющим безобразием глаза. — Господь с тобой, Саша! Ты что! — А что в этом дурного? Платоша, чай, спокойным растёт да кротким… — хитро улыбаясь. — Нужно же как-то… Разрядить обстановку? — Ну уж нет, — подбоченилась. — Обстановку в своих пушках разряжай, а мне спокойствие важней. Второго такого чуда, как ты, я не вынесу, уж прости! Помолчали. Миг, второй… И тотчас заснеженный бор разразился звонким смехом. Кажется, впервые за долгие месяцы разлуки они видели друг друга настоящими. Романов, наконец, вспомнил, каково это — смеяться от души, позабыв обо всех заботах и наслаждаясь тихим семейным счастьем, где в уюте их гнездышка есть только покой и умиротворение, которые не посмеет нарушить ни один приказ. Московская хохотала от души, то и дело смахивая слезинку с уголка глаз и придерживая живот — малышу такое веселье явно по нраву не придётся. Где же это видано — родители, понимаете ли, в смех, а ему сидеть и причины не ведать? Извольте! Ему тоже надобно радость разделять! Звон веселья сотрясает ветви, и грузная горсть снега падает… Прямиком на головы устроившихся под дубом весельчаков! — Ой! — взвизгнула Маша и тотчас рассмеялась пуще прежнего. — Прямо за шиворот! Ой, не могу, Саша — это всё ты! Ты меня рассмешил! — Будет тебе, так уж прям и я! — смеясь, легко под ручки её берет. — Всё хорошо, Душа моя… Взглянешь? Она взгляд на него переводит. Личико, ныне румяное от веселья и морозца, светится в озорной улыбке — на щечках, кажется, вновь растанцевалась россыпь игривых веснушечек. Снежок, плюхнувшийся неожиданным снарядом, аккуратно осел прямиком на тёплой шали и бережно окутал светлые реснички. Юркие снежинки блестели звездочками на пшеничных локонах, вьющихся по белоснежному меху шубки к самым сапожкам. Глазки — точно воды родникового источника, казались ему ныне настоящими озёрами, чистыми и прекрасными в своей ясности.

Пожалуй, положение её только красит.

Александр осторожно, с бережливой нежностью смахивает снежок с шали, и Мария игриво щурит глазки, не сводя улыбки — не то опасаясь, что холодок нападёт снова, не то в очередной раз пробуждая нрав лисички… А затем, дождавшись, когда супруг закончит, вновь прикрывает глазки, становясь тихой, как юркая мышка. Лишь нежный её голосок он слышит сквозь дуновение ветерка. Холодает. Пора домой. — Обещай беречь себя, Саша. Прошу… — Обещаю, Душа моя, — с улыбкой. — Но и ты помни о себе. Малыш не должен забывать, насколько… сильна его мама. Она в ответ по-доброму усмехается. — Будь спокоен, он в этом не обманется. А вот тебе стоит напомнить… — становясь на цыпочки, шепчет ему на ухо. По росту она ему безнадёжно проигрывала… И это было единственное, в чём она позволила себе уступить. — Что жена твоя всегда с тобой. И молится за тебя в твоё отсутствие. Романов в ответ ласково улыбается, проводя пальцем по ткани её варежки. — Об этом, кажется, не знают только единицы, Душа моя. — Вот, как?! — наигранно раскрывая глазки и поджимая губу. — В таком случае, для них тебе стоит организовать просветительскую беседу! — Право, уже ли в этом есть необходимость? — Саша, ну где твои офицерские манеры? — прижав ручку к груди. — Неужто совсем на морозе продуло? Мужчина — это крепость, а женщина — тыл… По мужчине легко определить, есть ли в его жизни достойная женщина! — В таком случае, моему окружению стоит остерегаться. — Изволь? Оглянувшись, словно проверяя, что они здесь одни, тихонько шепчет: — Сомневаюсь, что у какой-либо из крепостей имеется настолько вооружённый тыл. Московская, довольная подобными речами, легонько толкает его в плечо и вновь смеётся до того озорливо, что он уже и сомневается, будто когда-то в самом деле видел её таинственной царевной из ледяного королевства. Ибо ныне предстает она перед ним настоящим солнцем… Ангелом, что освещает его путь своим светом, и чьи крылья греют теплее тысячи костров. Но она затихает так же стремительно, как и начала озорство. Перевела на него взгляд, не сводя с лица улыбки… И он понял.

Пора.

Срок подошёл ещё пару дней назад. Доктора грозились, ежели через три дня не начнётся, придётся силою вызывать от бремени разрешение… Хорошо, что всё обошлось. — Прикажу подать карету, Душа моя? — осторожно взяв её под руку. — О-о-о, нет-нет. Сама дойду. — Уверена? — едва хмурясь. — До Дворца пешком несколько вёрст. Как бы хуже не стало… — Не волнуйся, ангел мой, — с улыбкой. — Я давеча с повихутой говорила, так она мне вот, чего сказала: дабы схватки легче проходили, надобно расхаживаться! Говорят, помогает, — гордо вскинула подбородок. — Так что я, почитай, благое дело делаю! Себе и дитю! Александр усмехнулся, качая головой. — Какой же упрямый нрав… — А это уже не ко мне, Ваше Величество! — игриво пожала плечиками. — Ты сам такую выбрал! — И бесконечно горд своим решением. Она вновь улыбнулась ему, любезно принимая руку. Путь предстоял неблизкий, но против её уверенности и стремления устоять, кажется, не способно даже и само время. Дом их уже ждал. Там всё было готово для встречи с новым чудом.

* * *

К обеду стало очевидно — терпеть малыш более не намерен, и посему родителям стоит готовиться к предстоящей встрече. А матушке… Пожалуй, на неё возложена будет самая важная миссия предоставить помощь в скорейшем прибытии в мир! Только вместо привычного обряда — позвать повитуху и нескольких служанок, дабы смачивали тряпицы и меняли простыни, Мария выбрала… Иной путь. Романов не отходил от супруги ни на шаг. Покорно держал руку, достойно терпел каждый раз, когда её цепкие пальчики вдруг сжимались, с недюжей силой впиваясь в кожу ноготками во время очередной схватки… Ласково поглаживая пальцем её ладонь, мысленно надеялся, что совсем скоро всё разрешится, и боль уйдет. Видеть то, как она мучается, как искажает её милое светлое личико гримаса нестерпимой муки, было хуже всякого кошмара, перед которым таяли все его боевые ранения. Какой вообще смысл имели они перед лицом… Этого? Наконец, шумно выдохнув, Московская подняла голову. Не спешила открывать глаз — возможность насладиться хотя бы несколькими мгновениями, что она могла побыть без боли, давала надежду. Александр молчал. Осторожно, со всей бережливостью коснулся волос у её виска, другой же огладил рукой хрупкую напряженную спинку — казалось, даже каждая косточка натянута до предела, как тонкая струна. Его помощь казалась ему ничтожной — он ходил вместе с ней, держа под руку и тотчас хватал под локоть, когда волна боли вынуждала её согнуться пополам; выверенными движениями гладил спину и поясницу, пока она, в передышке, обвивала руками его шею, ища опоры, и тяжело дышала, издавая лишь тихое: «М-м-м…»

Но он не мог сделать главного — забрать боль или хоть как-то её унять. Что без этого его помощь?

Выдохнув через носик, она открыла глаза. Золотые реснички затрепетали под тяжестью усталых век, и она деловито сдвинула бровки, тщетно пытаясь сфокусировать на супруге взгляд. Улыбка тронула личико — слабая, измученная… Но невероятно счастливая видеть его рядом. — Зову? Одно слово, за которым, знали оба, скрывалось долгожданное облегчение. Он уже собирался идти в сторону двери, как вдруг… — Нет… Не надо, Саша. Романов озадаченно поднял бровь. — То есть… Как это, не надо? — Я не хочу их видеть. Никого… — взгляд на него поднимает, с лёгкой обидой поджав искусанные губки. — Я только с тобой хочу. Он не понял. А если понял, то явно не так — по крайней мере, отчаянно надеялся на это. Без повитухи? Без служанок? Но как? Это же… Это же опасно! Ей не стоит сомневаться, он не посмеет уйти от неё и будет рядом до самого конца, как было в случае с Платошей… Но в тот раз рядом были те, кто может помочь! Зачем же в этот раз она хочет обойтись без них? — Машенька, ты… — Это наш ребёнок, Саша, — твёрдо выделяя слово, из её уст ныне созвучное со священным писанием. — И я хочу разделить этот миг с тобой. Только с тобой. — Ты уверена? Он не стал говорить, что боится за неё. Не стал нервировать, уговаривая позвать хотя бы повитуху, на случай, если что-то пойдёт не так (не приведи Господь ему сказать подобное вслух!)… — Да. Другого ответа он и не ждал. — Я справлюсь. А ты… — голос её дрогнул. — Просто будь рядом. Пожалуйста… — Всегда, Душа моя. Ты позволишь? Московская кивнула. Он бережно отнёс её на кровать, тщетно стараясь скрыть дрожь в руках. Что сейчас будет? Справится ли он? В прошлый раз ему постоянно твердили, мол, не мужское дело сие — на роды глазеть, только жизнь портить себе, да жену смущать, но он не слушал. Ежели супруга желает видеть его — он не в праве ослушаться. Иначе тогда клятва его не стоит и гроша. Подошёл к двери. Там уже ждала знакомая служанка. — Клавдия, — строго. Девушка вмиг обернулась, дернув густой косой. Глазки замигали с боязливой частотой. — Ваше Величество! Прикажете позвать сестру? — Запри дверь и никого не пускай, пока не будет велено. — Ч-что? — запнулась. — Но… Но как же княгиня… — Это приказ, — перебивая. Его голос вдруг стал очень тихим и пугающе холодным. — И будь добра, окажи милость — выполни его с честью. — Слушаюсь, Ваше Величество. Запру, никого не пущу… Вы же позовёте, ежели что? — Позову. А теперь ступай. Живо. Девица упорхнула, и уже через несколько мгновений раздался звонкий грохот засова — дверь была заперта. Романов сдержал своё слово с непревзойденной точностью. Ему впервые довелось оказаться рядом с ней… Настолько близко. Рядом не было никого — ни повитухи, что вечно причитала всякий раз, стоило ему произнести слова утешения, когда ей становилось больно. Ни снующих туда-сюда служанок, которые только мешали процессу и всячески отвлекали её, заставляя нервничать ещё больше и кричать уже не столько от боли, сколько от злости и досады, что она не может встать и устроить им хорошенькую взбучку. Она молчала. Её дыхание срывалось в судорожный выдох в моменты наивысшего напряжения, после которых, лишаясь сил, она роняла голову на его плечо… Но криков не было. Боль не оставляла ни на шаг, заставляя хрупкую ручку с каждым разом всё крепче сжимать в тисках его ладонь, но она терпела, зная — он здесь, рядом, слышит её. Только он — никаких посторонних любопытных глаз, ртов, что разносили бы по всему дворцу вести о криках из покоев, знаменующих приближение рождения новой жизни в их семье. Очередной наследник ли, быть может, принцесса? Слухи бы множились, вынуждая её — измученную, едва стоящую на ногах, явиться в главный зал, держа в руках свёрток, и показать всему дворцу своё дитя. Словно это не дитя вовсе, а изваяние, на которое целые толпы пришли глазеть. Она не хотела рушить это сокровенное мгновение, желая оставить его в тайне. Наслаждаться рождением дитя должны только его родители. А остальные… Узнают об этом многим позже. Когда те захотят сами явить миру весть. В самый ответственный (и пугающий, стоит признать) момент ему показалось, будто земля уходит из-под ног. Он видел, как ей больно — знакомое чувство вот-вот сломающейся руки пробудило искреннее желание поскорее закончить происходящее, но она не позволила себе вскрикнуть. Лишь сильнее сжала его руку — на коже одна за одной расползались яркие красные полосы от её ноготков. Мгновение — и долгожданный детский крик разорвал тишину покоев. Облегчение нахлынуло мощной волной, сметая прочь былое напряжение. Боль отступила, уступая место безграничному счастью.

Справилась… Она справилась! В очередной раз.

И он тоже. Признаться, сам от себя не ожидал. Александр не знал, как — руки будто бы сами, инстинктивно совершали нужные движения, аккуратно, стараясь не навредить малышу. Полотенца вместе с мокрыми тряпицами отброшены прочь в заранее подготовленное для подобных дел ведро. Осторожно, со всей бережливостью, укутал тельце в мягкую ткань и вручил супруге, точно дражайший трофей.

Мальчик! Снова, снова мальчик!

— Всё-всё, птенчик мой… — щебетала Маша, принимая сынишку и устраивая на груди. — Мама здесь. Мама рядом, счастье моё… Малыш, услышав знакомый голос, что отдалённо, но всё же различал, будучи в теплом уютном домике, из которого его только что не позволительно и совершенно бестактно выгнали, за что позже он точно вынудит придумать достойное оправдание, и, ежели ему не понравится, родителям точно не поздоровится… на мгновение притих. Носик задергался в предвкушении, и уже через мгновение бедняжка, скорчив гримасу разочарования в родительской жестокости и пытаясь хотя бы в чём-то найти утешение, припал к груди.

Мама… А она красивая.

Видит он пока слабовато, и она больше похожа на пятнышко, но даже в таком виде она кажется ему чем-то прекрасным. Золотистый локон лежал соблазнительно рядом, и он тотчас ухватился пальчиком за интересную игрушку. Московская улыбнулась, игриво хихикнув от представшей картины. — Гляди на него, каков хитрец! Ежели продолжишь, как начал, маме и волос на тебя не напастись! И тотчас затихла, взгляд переводя на мужа. Лёгкая улыбка коснулась её губ, и она едва слышно зовёт его. — Видишь, ангел мой? Говорила же, справимся. А ты боялся… У него дрожат руки. Он не знает, от того ли, что мгновение назад вновь видел на них её кровь, что напомнила страшные годы после Великого пожара… или же от осознания произошедшего. Только что он держал на руках их сына — сам, не приняв его из шершавых ладоней повитухи, а… Вот так. Самостоятельно!

Боже правый, Романов! Да тебе впору ныне задуматься о смене карьеры. Из тебя, видно, складный выйдет врач.

Интересно, как он будет зваться? Ежели повитуху кличут повивальной бабкой, то он, стало быть… Повивальный дед?! Боже, нет, звучит прескверно. Отвратительно! Уж лучше в адмиральском чине походит. Флот ему как-то… Ближе.

Бр-р-р…

— Иди сюда, — вновь мурлычет Маша, медленно опуская веки. — Знакомиться будем… Романов делает уверенный шаг. Колено с такой же уверенностью сводит судорогой от панического осознания произошедшего, и он едва не падает с грохотом, успевая ухватиться за край постели и одним движением притянуть себя к жене. Кажется, она ничего не заметила. И хорошо. Пускай думает, что это был его… Кхм, манёвр. — Ой, ты гляди! — хихикнула она, касаясь пальчиком светлых волос малыша, торчащих игривым завитком на макушке. Снова мамина копия. — У него чупчик!

Они выглядели великолепно.

Маша, тщетно стараясь сдуть наглый локон, что упрямо падал на лоб, отчаянно дула куда-то вверх. Проказник не поддавался, цепко ухватившись за удобное местечко на мокрой от пота коже, из-за чего Александру выдалась потрясающая возможность помочь и в этом. Супруга отозвалась милым: «Спасибо», но он уже не слушал. Легкая сорочка без рукавчиков вмиг стала самым прелестным, что она когда-либо надевала. Широкая лямочка, видно, воспользовавшись моментом сосредоточенного усилия и отогнав от себя внимание, небрежно спала с кругленького плечика, открывая взору светлую кожу. Он аккуратно, не поправляя, огладил пальцем чувственное местечко, где, казалось, даже сейчас виднелись редкие веснушки, а затем склонился ближе и коснулся губами — любимый жест, ставший за долгие годы чем-то сродни привычке. Она смотрела на него. Сквозь расслабленное, но всё ещё частое дыхание слышал он бойкий стук её сердца, полного радости и лёгкой тени пережитых стараний. Пшеничные прядки тугими локонами устроились на груди, огибая ключицы и стремясь к самым ручкам — некоторые, особо игривые, золотым водопадом тянулись к самому полу, свисая с кровати. Румянец покрыл щёчки алой розовинкой уже не столько напряжения, сколько умиленного смущения. Пышные реснички отбрасывали лёгкую тень на светлое личико. Романов взглянул ей прямо в глаза, медленно, рассматривая каждую клеточку, поднимая взор. Снова, как и годы назад, он видел перед собой не просто девушку. Не просто супругу. Видел героя — ту, что ценой невероятных усилий позволила новой жизни явиться в этот мир и отдавала для этого все силы. Сердце бешено билось в такт нахлынувшим чувствам гордости и благодарности, но разум никак не мог понять — как эта хрупкая, такая маленькая на вид девушка (он ведь выше неё на две головы!) способна на подвиг, который не сравнится с победой целой армии?

Немыслимо. Невероятно. Бесценно.

— Дыру посмотришь, ангел мой, — тихонько шепчет Маша, ласково улыбаясь. — Снова о своём задумался? — Как в воду глядишь, Душа моя… — виновато. — Прости. — И что же осмелилось в мысли твои прокрасться? Она ему сейчас напоминала хитрую лисичку, перед носом у которой оказался вкусный зайчишка. И как только ей удаётся так быстро меняться?! — Ничего дурного, просто… — вздохнув, позволил себе улыбнуться. — Я в очередной раз понял, как горжусь тобой, Машенька. Впрочем… Как и всегда. — О-о-о, и снова сантименты, — наигранно поморщилась, не сдерживая смешок. А затем, склонив голову на бочок, потянулась свободной ручкой к его щеке. — Ну ско-олько раз мне тебе повторять? В его появлении принимали участие мы о-оба, так что гордиться надо нами обоими! Шумно вздохнула, словно осознавая — ничего он не понял, и повторять ему это придётся каждый Божий раз. — А вот я тобой очень горжусь. Романов недоуменно сдвинул брови. — Будет тебе… Скажешь, тоже. — Скажу, Сашенька, — с улыбкой. — Ты был рядом со мной, во всем мне помогал… И справился со всем. Один. Кажется, только в этот миг он осознал, что произошло на самом деле.

Нет, это не он справился один. Это она доверяла только ему одному.

Жест полного вверения себя, жизни собственной и маленького крохи, в его руки. Она доверилась ему настолько, что позволила видеть и чувствовать каждый миг, что приближал их к рождению новой жизни. Видеть не через туманную дымку, наблюдая за беготней служанок и криков повитухи, смешанных с приказами: «Дыши, матушка!» и ненавистного для Маши «Тужься!», а самостоятельно. Чувствовать тепло крохотного тельца на своих руках, зная, что первый вздох малыш сделал в его объятиях.

Он и мечтать не мог о таком. До сего дня.

— Спасибо. Её тихий голосок вырывает из омута мыслей, и следом он чувствует на плече родную головушку. Порой совсем несносную, бесшабашную… Но до мурашек любимую. — Ну-у-у? — мигая глазками. — Быть может… Имечко выбирать станем?

Ха. Знает он эти речи. Бывали, плавали! Нет уж, сейчас-то всё иначе будет.

Растянув губы в довольной улыбке, словно уже чувствуя своё превосходство над ситуацией, гордо заявляет: — Твоя очередь.

Ах, ты! Да она тебе тут сына, понимаешь, родила, а ты ещё и думать предлагаешь?

Ну, Саша… Ну, погоди. Вот ежели когда-нибудь дарует Господь вам дочь, так она заставит тебя так долго имя выбирать, пока ей не понравится! Но одно из них точно понравится, а какое — не скажет! Точнее, не так. Сначала скажет, что не нравится, а потом вдруг возьмёт, и понравится! Ой, ха-ха. Так и хочется теперь на твою мордашку посмотреть! Ладно, успеется. Имя, говоришь?

Есть у неё одна задумка.

— Хм-м-м… Поджала губки, деловито разглядывая малыша. Тот в болтовне родителей участвовать не шибко хотел, и потому по-прежнему предавался трапезе. Крохотная ручонка вальяжно улеглась на материнской груди, всем видом говоря: «Еда моя. Нуждающимся — за дверь» Давеча был знаком ей один юнец, возомнивший себя рыцарем любви. Уж едва ли только свататься к ней не ходил, а так уж везде и всюду по пятам за нею. Боролся за её сердце до самого конца! История красивая — как сейчас помнит. Стало быть, и их борец сможет имя его носить? Как-никак, богатырь настоящий родился, крупненький, месяцев на… Два! Ежели так продолжит, и Платошу самого перестет! Ох… — Как насчёт… М-м-м, — склонив голову. — Бориса? А? — взглянула на супруга. — Борис Александрович. Как тебе? Звучит? — Какое интересное имя, — с доброй ухмылкой. — Я даже и не ожидал. — Чего, тебе не нравится?! — поджав губки. — Я так старалась… — Нравится, душа моя. Я лишь немного… удивлён твоим выбором. Маша довольно мурлыкнула. — Борис — означает «борец»! Имя сильное, богатырское! — хихикнув, пощекотала малыша по щечке. — И для мамы памятное. Да, радость моя? Александр в любопытстве склонился ближе, подпирая рукой лицо. — Памятное? — оглядел супругу. — Выходит, история какая есть? — Ага. — Вот, как? Откроешься? — Обязательно. Когда… — нарочито возвела глазки к потолку. — Немного приду в себя. А то устала малость… Покоя хочется-я-я… Романов спорить не стал. Покой и правда не помешает… А вот об истории надо будет напомнить. Иначе будет потом ворковать, мол: «Ой, врешь, не было такого! Не говорила никогда! Не помню — не было!» — Ой, ангел мой… А позови Платошу? — оживилась Маша. — С братцем хоть… познакомится. А то не гоже как-то. Сам понимаешь… Он ведь так мечтал. Действительно. Сынишка давно упрашивал их сестрицу или братца ему подарить, дабы скучно ему одному не было… Ну, точнее, он не совсем так говорил — вообще молчал, но всем видом показывал, что, в общем-то, не против! Снова подошёл к двери. Верная Клавушка стояла на своём почетном месте. — Ой! — раздался звонкий голосок. — Ваше Величество! Вы как? Княгиня… Разрешилась? — Разрешилась, будь спокойна, — кивнул с улыбкой. — Но никому ни слова. — Как скажете, Ваше Величество. Могу быть полезна чем-нибудь? Быть может, принести чего изволите? — Позови князя Московского. В верхних покоях должен быть. — Бегу! Сию же минуту бегу! И упорхнула за дверь. Не прошло и пяти минут, как дверь вновь отворилась, и в покои вошёл высокий юноша. Золотистые волосы аккуратно уложены, на плечах — офицерская форма. Ох, неужто они его прямиком с подготовки вывели? Платон мельком огляделся. Завидев родителей, в несколько шагов оказался у постели рядом с матерью. — Звали, маменька? — Звала, свет мой, — улыбнулась. — Мы с папой хотели тебя… Познакомить кое с кем. Московский заглянул в сверток. Оттуда на него тотчас уставились два больших голубых глаза, с внимательностью, какой позавидуют сами разведчики в полях, принявшиеся изучать таинственного гостя. — Это Боря. Твой младший братец… — хихикнула. — Кажется, ты ему уже понравился! Платон улыбнулся, склоняясь ближе. Глядя на сморщенное личико малыша, ему казалось, что ничего забавнее он уже ничего не увидит — неужто когда-то он сам таким же был? Крохотным, несмышленым и до бабочек в животе смешным? — Хочешь подержать? Он дернулся, как от удара. Подержать? Но что, ежели что-то пойдёт не так? Вдруг, сделает ненароком больно, или же вовсе уронит?! — Не бойся, дорогой, — тихо. — Я помогу… Иди сюда. Слова матери звучали обнадеживающе. Устроившись на руках старшего братца, малыш сначала нахмурился — там, у мамы в объятиях, было куда теплее и мягче. Там и местечко уже нагрето, и молочко, понимаешь, вкусное, а тут… Тут какой-то большой и высокий юноша. Руки у него тоже большие… А ещё холодные! Но… В общем-то, он довольно неплох и весьма симпатичен! Быть может, стоит дать ему шанс? — Здравствуй, малыш, — едва слышно проговорил тот, коснувшись пальцем кончика его одеяльца. — Я — Платон, братец твой старший. Защищать тебя стану, всему-всему учить… А ежели захочешь, на парад пойдём, к настоящим солдатам! Как наш папенька, — бросив взгляд на отца и тотчас вернув его малышу. — Только папенька по морю на кораблях ходит, а мы — здесь, по земле. Будем дружить с тобою? Боря из рассказа брата не понял ровным счётом… Ничего. Но, судя по интонации, это было нечто хорошее и весьма интересное. Ладно! Так и быть! Этот юноша заслуживает его благосклонности. Но только на сей раз! Старший говорил что-то ещё, но малыш уже не слушал. Там, на потолке — далеко-далеко, виделась ему цель, которой непременно жаждал он достичь. На большом шкафу у самой стены стояла настоящая ваза. Огромная, с узорами, на цветы похожая. Ох, Боже, как же хочется достать! От предвкушения и желания долететь до таинственного манящего предмета, Боря замахал ручками, не сводя взгляда с этой далекой путеводной звезды, походя сейчас более на птичку, нежели на младенца. — Глядите, — усмехнулся Платон. — Ручонками машет, словно птичка. Кажется, кто-то шибко любит небо? — шутя над братцем. Романов тепло улыбнулся. — Вот уж в самом деле… Соколик. — Яблоко от яблоньки недалеко падает, ангел мой, — хихикнула Московская. — Да только соколик-то нынче у нас один. Уж ты за собою сие прозвище по праву закрепил! Хотелось возмутиться. Лицо залил багровый румянец… Но сынишка вновь спас ситуацию. — Он у нас птица высо-о-окого полета! — и поднял малыша вверх, отчего тот удивлённо охнул. — Ох, Борька! Придёт время, вырастешь… И покажу тебе само небо! Да уж. Видно, это и есть его стихия. Кто знает, быть может, в самом деле когда-то ему удастся взмыть высоко вверх? Лететь, всматриваясь в крохотные точки внизу, видеть города и всю Империю, как на ладони… А родители будут махать ему руками и кричать: «Ура!» Ох, это точно стало бы его сокровенной мечтой. Ведь рядом с ним — самый добрый, самый сильный… Настоящий старший брат.

* * *

К вечеру остались только девочки. Мужскую часть коллектива… Вежливо попросили удалиться до выяснения некоторых обстоятельств, а именно до поры, когда великая княгиня Мария Юрьевна вдоволь насладится временем, проведённым в семейном кругу вместе с сёстрами, ибо тех она давно не видела и желала разделить с ними несколько часов. Она и вправду по ним скучала. Последние месяцы приходилось безвылазно сидеть в столице, ожидая появления на свет малыша, чьё рождение, как они с Сашей обговаривали, должно было произойти в Петербурге… Дорога для них дальняя — всё ж не часы до матушки-Москвы, а недели тряски в карете.

И вот — свершилось.

Ламская, подбоченившись и гордо расправив плечи, возвышалась над колыбелькой племянника, смеряя его внимательным взглядом, будто пытаясь найти некий изъян — чего, право слово, быть не может, учитывая непревзойденную красоту его старшего братца, о коей по сей день шепчется весь двор. Можайская же мягко устроилась на кресле рядом, ласково всматриваясь в розовеющее личико малыша и тихонько посмеиваясь — уж шибко забавным казался ей его милый хохолок на макушке. Никак не хотел прятаться, проказник. Серафима — услада сердца Московской, ретировалась вместе с Платоном обсуждать последние новости об его успехах по службе, но на пополнение успеть посмотрела. Мальчонка даже её косу в покое не оставил, и она едва сумела выхватить волосы из его цепких пальчиков.

Идиллия.

— Так как, говоришь, ты его назвала? — Боренькой, — с улыбкой глядя на сынишку. — Значит «борец»! — О, как. Против самой мамки, видать, боролся? — Сама ты против мамки боролась, тетеря глухая. Боролся, чтоб в мир прийти! Метафора такая! — М-м-м… — многозначительно кивнув, вновь вернула взгляд малышу. — Странно, что имя такое. Я у него, чай, ноженек кривых не наблюдаю. Да и сам по себе симпатичный малый. Маша оторопела. Каких ещё кривых ног? Да это чучело бесстыжее вообще соображает, какими речами смеет сына её называть?! Её сокровище дражайшее, любовь всей жизни её, крошечку её нанаглядную… А?! Она ведь, ежели что, не пожалеет, не поглядит, что сестрица — сама ей ноженьки-то скривит, мало не покажется! Но Лена лишь заговорщицки улыбалась, впиваясь сине-зелёными глазками в личико младшей сестры. Как ни старалась понять Московская причины, осознание никак не приходило, а вместо него — лишь ещё большее недоумение. Что она вообще несёт?! Ещё и смотрит так… Странно. Жутковато даже делается. Она её аки пять пальцев знает, ровно как и то, что за этим взглядом воришки яблок скрываться может всё, что угодно. Надежда на Дашу. Вся. Целиком и полностью. Та, очевидно, вспоминая, сначала замешкалась… А затем игриво хихикнула. Ать, ты, глянь. Вспомнила! А что вспомнила? А ежели она спросит? Ей-то кто собирается вообще рассказывать, чего они так веселятся без её ведома? — Так, а ну-ка объяснитесь… — О-о-ой, — натянув гримасу с улыбкой душевно-больного человека, отозвалась Ламская. — Это что же случилось, мы всё забыли? — Ничего не забыла! — сложила ручки на груди. — Помню я прекрасно про того Борьку! Ходил за мною, в любви признавался, мол: «Ой, Маруся, да жив тот не будет, кто рядом с тобою вместо меня окажется!»… — И всё? — Да! — А мы другое помним, — с тёплой улыбкой отозвалась младшая, бросив взгляд на обеих. — Как кое-кто нам про суженого рассказывал… Тоненьким таким голосочком: «Девоньки, давеча мне сон дивный приснился… Чай, суженого в нём увидела!» — Ну?! — не понимая. — И чего? — А Борьку того ты тогда как назвала? Маша задумалась, тщетно пытаясь вспомнить, как умудрилась бедолагу обозвать. Перед глазами одна за одной начали всплывать давние картинки. Ей страсть, как хотелось этот калачик. Румяные бока, а сверху — присыпка до того вкусная, что ей бы впору одну только её и слизать, а калачик сей Москве отдать, а то не гоже ей одни ягодки рвать с кустов да соседских кур гонять. Да вот беда. Борька, гад эдакий, прямиком из-под носа выудил заветную сдобушку. Стерпеть такого нахальства Маша не смогла и, бросив грозный взгляд, многозначительно надула щёчки — демонстрация абсолютного бешенства. Не жить тебе более, Борька, в покое. Уж достанет она тебя, и месть её страшна будет — таких жуков тебе в штанцы напихает, плясать часами будешь, а потом с неделю ходить и чесаться, на потеху всему люду честному! А жук этот с волосьями, точно крыло воронье, взял и будто бы специально кусок самый вкусный отгрыз! Зубенками своими вонзился в самую мякоть румяного бочка, оставив на щечках след от присыпки. — У-у-у, Борька, как посмел! — топнула ножкой. — Это мой калачик! — С чего это твой-то? — возмутился тот. — Я первая его увидела! А кто первый — того и тапки! — Так а я первый взял, — жуя лакомство. — Стало быть, мой калачик-то! Маша пуще прежнего надулась, отвернувшись с такою силой, что косичка тяжёлая прямиком по носу воришку тюкнула — тот аж отшатнулся. — Ладно тебе, Машка! Не серчай! — попытался оправдаться. — Я ж… Я ж тебе калачик-то и взял! Деловито поднял надкусанную прелесть с оторванным боком. — Бери! Почти целый! Ради тебя бежал, чтоб успеть взять… А не то сидела б и слёзки лила, а у тебя такие глазки красивые! Маша развернулась, злобно поджав губки. — Сам жуй свой калач! — тыкнула пальчиком ему прямиком в пузо. — Я мякишек с присыпкою хотела, а ты своими зубищами всю её пожрал! Ещё и… Слюней туда напускал! Вот и ешь теперь сам, тьфу! И, довольная собой, пошагала прочь, шепча под нос все известные проклятия про кривые зубы Борьки. В голове уже зрел план по сбору самых кусающихся жучков в округе… Задумалась сильнее. Что-то там про сон было, кажется? Всё верно, помнит она такое… Они тогда ещё, помнится, у костра лежали. Точно!

Так… И что же там было?

— Ой, девоньки… А я давеча такой сон дивный увидала! И там суженого своего видела! — мечтательно возвела глазки к ночному небу. — Тако-о-ой красивый… — Прямо суженого? — замигала глазками Даша. — А ну-ка, расскажи! — Настоящий витязь, как в былинах! Шевелюра густая, кудри пышные, цвета ночи восточной! Глаза — сталь, точно у меча. А сам… Ах, такой высокий, смелый! — прижала ручки к груди, поджав плечики и закрыв глазки от восторга. — И красивы-ы-ый! Вот он точно бы меня ото всех защищать стал. И Митька тогда б точно меня в чулане впредь не запирал из-за каких-то там яблок! Она ожидала, что сестрицы сейчас ахать и охать станут, диву даваясь её рассказу… Да и немудрено — такого витязя встретить, это ж каждая девица мечтает! Чтоб хорош собою был, добр и смел, не боялся от ворогов любовь свою защитить… Да не тут-то было. — Ой и врёт, как дышит! — прыснула Лена. — А дышит частенько, коли посмотришь! Маша вмиг вскочила, усевшись и раскрыв глазки. Да как смеет?! — Ничего не вру! — А вот и врёшь! Какой же такой витязь, да во сне? — А может, она настоящего кого видела? — попыталась примирить сестёр младшенькая. — Быть может, кого из нашеньких… — Только если… — задумалась на миг, а потом вдруг захохотала. — Точно! Борька! Ой, а-ха-ха! Ну, дала! Ну, уморила, Маруся! Маша обиделась. Да как же она не понимает? Ну какой из Борьки витязь? Только и горазд, что калачики кусать да Москву её пугать своим псом дворовым. Сложив ручки на груди, злобно пшикнула в ответ: — Борька твой — дурак! Никакой он не витязь, а дурилка и рёва! Давеча вовсе калачик мой стащил из-под носа прямо… Зубищами своими впился, вот так вот: «Ар-р-ргх!», — согнула пальчики, показывая, очевидно, когти хищной птицы. — И покусал! — Ой, не могу-у-у! Живота лишишь, Маруся! — вопила старшая. — Ты не серчай, а приглядись! То ли дело глядишь, и свадебку сыграем! — Сама за своего Борьку иди! — поджала губки и нахмурилась. — Ежели так люб тебе, завтра же платьице тебе вышью! — Чем же не угодил суженый? Всюду за тобою тащится, яблочек нарвет, веночков из ромашек наплетет… — вздохнула, качая головой. — Ой, упускаешь счастье, Маруся. Ой, убежи-и-ит… — Ничего я не упускаю! Суженый мой сам придёт, когда… Когда время придёт! — хмыкнула. — А за Борьку — в жизни не пойду! У него… Да у него… — пытаясь найти подходящее, наконец, гневно завопила: — У него вообще ноги кривые! Сестрицы так и покатились со смеху, глядя на мордашку Маши и диву даваясь с её живописного лика Борьки. Ох, не слышит мальчонка всей красоты, что она ему приписала. А коли б услышал — тотчас бы под венец позвал! Ох, каков позор. Даже совестно как-то стало перед ним, право слово… Но, справедливости ради, уж коли мысль зашла, ноженьки-то у мальчишки вправду были… Не шибко хороши. Авось, болезнь какая приключилась, или же просто сложением не вышел. Но факт! Московская держалась, как могла. Теребила ткань сорочки, отводила взгляд от сестер, пытаясь найти спасение в собственных ножках, глядя то на пальчики, то на колени. Встать бы и убежать, да нельзя пока — больно, и Саша, ежели узнает, дуться будет. А тогда уж спасения не сыщешь. Но вскоре сдалась. Прикрыв личико рукой, словно стараясь скрыть собственную оплошность, тихо засмеялась — хохот отчаянно рвался наружу, да только вместе с ним грозилось порваться где-нибудь ещё и пузо, ибо каждый смешок вызывал новую боль внизу.

Но… Ох, Бог видит, как же это смешно!

— Вспомнила, выходит, — усмехнулась Ламская. — Значит, на старости лет ещё не всё позабыла… — Я тебя младше! Кто из нас уж тут старушка! — Тихо, тихо. В твоём возрасте шибко эмоционировать нельзя. Чай, немолода уже… — АХ, ТЫ!!! — Всё-всё, молчу… — вновь вернула малышу взгляд и тепло улыбнулась. — А за тобою, Борис Александрович, ныне лично следить буду. И ежели с ноженьками твоими чего учудится… знай — то мамка твоя виновата. — Я всё слышу!!! — Чудесно! Значит, слух всё ещё верен тебе, сестрица! Можайской часто казалось, что в их компании она явно… Лишняя. Уж шибко задиристые и шебутные девицы у неё в сестрицах. Да только сейчас, глядя на малыша, коему едва стукнуло часиков трое, лишний раз убеждалась в одном…

Иногда тихая робкость — залог душевного спокойствия.

И пока старшие что-то лепетали между собой, склонилась осторожно над колыбелькой младенца. Боря уставился на рыжую красавицу, пытаясь дотянуться до косички. — Привыкай, малыш, семья у тебя весёлая… А ежели шумно станет, — бросив взгляд на Машу, а следом и на Лену, подмигнула ему. — Тетушка Даруша всегда пригреет. Ты только заскочи. Мальчик снова ничего не понял, но первый урок для себя, пожалуй, вынес. На рожон в этом семействе лучше понапрасну не лезть… А понаблюдать за остальными со сторонки. Вот так один сделал что, а он на другого — глядь! И коли тот, второй, хорошенько отреагирует — значится, можно так. А ежели нет… То и он не будет. Ох, как же гениально! Обязательно надо будет Платоше рассказать, когда подрастёт немного и говорить научится.

Он бы точно стал им гордиться! Как… Настоящий старший братец!