Крах (1918)

Голова всё ещё противно гудела, напоминая о недавних событиях прошедших кровавых дней, но все же даже это было куда лучше, чем то, что происходит сейчас, как бы ни было тяжело признавать подобное. В доме Ипатьева они уже давно. Недели тянулись медленно и мучительно, так что счёт времени Саша потерял довольно скоро. Вестей из Петрограда нет, Москва молчит, зато расползаются ядовитые слухи о стремительном приближении белой армии к стенам Екатеринбурга. Он не знает, хорошо это или плохо — надежда на освобождение перестала теплиться в сердце ещё после Тобольска, на поблажки со стороны большевиков рассчитывать не приходилось, так что единственным, чем узники могли довольствоваться — предаваться чтению старых выпусков газет и редким прогулкам. Все как раньше — много лет назад, когда штурвал огромной империи крепко сжимал в руках самодержец, а у обывателей даже в мыслях не было перечить государевой власти. Давно это было… Для Романова спокойные времена с самой смерти Александра Николаевича к концу подошли — сын его надежду в сердце возродил, да ненадолго совсем, а Николай оказался слишком мягок характером и в железном кулаке держать народ так, как его отец, уже не мог. Интересно, что сейчас происходит дома? Демонстрации уже идут, или народ постепенно приходит в себя после пережитого шока и осознает фатальность совершенных ошибок? А семья? Как обстоят дела у сыновей? Максим на днях должен был военное училище окончить, планировали отмечать с размахом — конечно, гордость семейства, сыновья идут по стопам отца и не смеют свернуть с начертанного военного пути! И как там Маша, на которую в последнее время свалилось до того много обязанностей и проблем, что снежным комом сплетаются воедино и несутся в пропасть смертоносной лавиной? Хотелось верить, что со всеми ними всё хорошо. За себя Александр не беспокоился — переживёт, куда уж денется. — а вот родные… Семья всегда должна быть вне политических расприй, в этом он был убежден так же остро, как и был предан своему Отечеству, вот только… Последние дни отзывались ничем, кроме боли.

«Злых языков много, а падать — всегда больно»

Так вот, о чем говорила Маша… — Александр Петрович… Тихий голосок Алексея раздаётся совсем рядом, заставляя выбраться из омута мыслей. Мальчик в этом году стал совсем плох — Боткин прилагает все усилия, да только эффекта особого они так и не возымели. На лице — привычная бледнота и усталость, а движения скованы болезненной слабостью. Не даёт болезнь ему ни шанса. Тяжело это осознавать… — Как думаете, скоро все это кончится?.. Я так скучаю по дому… Александр и сам безумно скучал. Скучал по улицам, широким проспектам и торжественным площадям, скучал по родным лицам и городу с его северным ветром и приятным морским воздухом… Скучал по дому. В отличие от Московской, он никогда не жил в отдельной квартире, все основное время пребывая в покоях Зимнего дворца, из-за чего императорский двор для него давно считался чем-то вроде парка или ближайшего к дому сквера, а жизнь простого обывателя казалось ему чужой, незнакомой. Тяжело было сейчас чувствовать себя покинутым и разоренным: ещё вчера у него было все, чего только душа пожелает, а сегодня — не осталось ничего. — Скоро, — опускается на кровать, на что та отзывается лёгким скрипом. — Нужно ещё немного подождать, и война закончится. Вернёмся в Петроград, там и заживём, как прежде… — Вы правда так думаете? — с надеждой в голосе вопрошает мальчик, некрепко сжимая в ладони руку Александра. — Конечно, — оглаживая бледную детскую кожу. — Ваш батюшка всегда говорил — нужно верить в лучшее, и оно непременно осуществится. Так и Вам, и сёстрам Вашим по сей день наказывает: вера — вот, что главное для души. — Я верю! Батюшке, Вам, Господу нашему верю… — Оно и верно, — с улыбкой. — Александр Петрович, а Вы можете… Рассказать что-то хорошее? — Хорошее? — Да. В последнее время тяжёлых вестей и так хватает, хочется чего-нибудь… Радостного. В самом деле, задача непростая. Что бы такого придумать, отыскать в чертогах памяти, о чем юному Алексею до сель неизвестно? Он знает едва ли не каждую деталь его жизни: и про замужество с княгиней Московской, и об их детях, и о проделках любимиц-кошек, в природу которых юноше до сих пор верится с трудом: где же оно видано — реки, и в виде кошек! Впрочем, оставалось кое-что, чем с наследником он ещё не делился — да и вообще, мало кто при дворе был осведомлён о существовании подобного рода секрета. Хранил Александр книгу, которую когда-то при жизни вручил ему ещё его покойный батюшка-Император. Он перечитывал её десятки раз, стала она и одной из немногих вещей — почти единственной, что удалось вывезти из Зимнего в судорожной спешке, когда никто и предположить не мог, что их ожидает ссылка. Быть может, это заинтересует мальчика? — Есть у меня одна идея… Давно, ещё при жизни, Пётр Алексеевич книгу мне вручил. Уникальная вещь, памятная — берегу, как зеницу ока… Хотите, почитаю? — Да, прошу! — взбодрился Алексей. Голос Александра он и без того обожал, к его летам он стал тихим и плавным, не слишком низким, но и высоким назвать не получалось. Нежный, бархатистый, а главное — ласковый и удивительно убаюкивающий! Не удивительно, что от колыбелен авторства Александра Петровича так хорошо спалось… — В таком случае, устраивайтесь поудобнее, а я схожу за книгой, — наказывает Романов, поднимаясь с края кровати. — Обещайте не задремать до моего возвращения! — в шутку. — Право слово! — вторит Алексей, в предвкушении сложив руки у груди. — Обещаю не разочаровать Вас, Александр Петрович, будьте спокойны! — Вы никогда меня не разочаруете, — едва слышно произносит. Мальчик этого уже не услышал.

* * *

Александра будит чужое прикосновение, тормошашее его за плечо. Он и сам не понял, как умудрился уснуть прямо напротив постели Алексея — то ли дала знать о себе погода, то ли сказалась банальная усталость, он не знал, но, обнаружив себя сидящим с книгой в руках, тотчас понял: дела плохи. — Поднимайтесь и следуйте на нижний этаж, — командует незнакомый мужчина в потертой шинели. — К остальным. — Зачем? Собеседнику вопрос явно пришёлся не по душе. Насупившись и хмуро сдвинув брови, повысил голос и вновь скомандовал: — Советской власти нужно подтверждение, что с семьёй бывшего царя все в порядке, так что принято решение организовать совместное фото. Не задерживайте товарищей пустыми вопросами и спускайтесь, — помедлив и смерив Александра презрительным взглядом, добавил: — Гражданин Романов. Дурное предчувствие пробежалось холодком по телу. Не нравится ему его тон… слишком уж подозрительным казался его взгляд, не говоря уже о манерах подачи донесения. Ещё эти приказы… Как бы там ни было, по статусу он все ещё его старше, так что можно было и повежливее! Шустро, пользуясь сумерками приглушенного света в комнате, суёт раскрытую книгу в боковой карман. Закутавшись от накатившего озноба и потирая заспанные глаза, покорно спускается в подвал ссыльного дома, вскоре встречаясь с остальными Романовыми. Обстановка мало подходила для фото: обшарпанные стены, два битых стула, доставленных по просьбе Императрицы, и странные, прежде незнакомые люди. Александр знал, что не мог ошибиться: видел их он впервые, и внешне они больше походили на солдат, нежели на представителей присланной комиссии для фото. Куда большее смятение вызывали ружья за их спинами — от Романова не укрылось, как старательно они желали их спрятать. Александру не дали подойти к царской семье. Вместо этого, грубо взяв за рукав, одернули и поставили рядом с комендантом дома. Громом среди ясного неба раздались слова, выносившие приговор. — Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжёлую годину для Советской республики… Повисла секундная пауза. Юровский поднимает руку в приказном жесте. — …на нас возложена миссия покончить с домом Романовых.

Что?..

— Что-что?.. Это оказалось последним, что Император успел произнести, а Александр — услышать. В следующее мгновение тишину разорвало грохотом десятков ружей. Пули свистели, рассекая воздух и то и дело отскакивая рикошетом, слышались крики и стоны ещё живых княжон. Он попытался их спасти — кинуться под пули, укрыть собой, защитить! — но его все так же, грубо взяв за рукав, оттащили прочь, закрывая рот рукой и не давая шанса произнести ни звука. Кровь хлестала по стенам, брызги каплями осели на бледной коже и тонкими струйками стекали по рукам и щекам. В глазах застыл панический ужас, тело прошибла леденящая дрожь. Ему казалось, будто он лишился дара речи. Их всех выволокли на улицу. Тела бросили ему под ноги, пока он, обреченно рухнув на землю, смотрел перед собой стеклянным взглядом. В ушах протяжно звенело, в голове стоял непрерывный гул. Перед глазами сновали люди в шинелях — те самые, чьи ружья он успел заметить, едва оказавшись в подвале. Анастасия была ещё жива, когда её штыком забили прямо на его глазах, а маленькая юркая собачка — любимица княжны, — своим лаем только разозлила стрелявших, из-за чего громким рокотом ещё несколько пуль сразили насмерть беззащитное животное. Александр вздрогнул от резкого звука.

Вот он — конец.

Конец династии, которую он полноправно считал своей семьёй, которую любил и оберегал всеми силами, которую поклялся однажды защищать ценой собственной жизни, как клялся защищать собственное Отечество. Конец прежней жизни, когда беззаботным утром они всей царской семьёй могли выходить в Летний сад и часами придаваться прогулке, пока юный цесаревич шёл за руку с его собственными детьми и в силу собственных возможностей резвился с младшим Максимом. — мальчик так мечтал о детстве, счастливом и здоровом, том самом, которое отчаянно старалась забрать у него болезнь, и которое так кроваво прервали люди, коих ещё вчера они считали верными приятелями. Конец России. Страна в крови, за власть борются люди, не смыслящие ничего в политике, желающие лишь ценой чужих жизней открыть себе дорогу к трону, государство тонет в море бедствий гражданской войны, а он — тот, кто клялся ее защищать, целуя крест и сжимая в руках скипетр и державу, стоя на коленях перед Божьей иконой и смотря в глаза отцу, — теперь лишь смотрит на то, как все, чем он жил и дышал, все, что любил и оберегал, теперь лежит в руинах, рассыпаясь на тысячи осколков, точно карточный домик.

Падать — всегда больно.

Больно, Маша… Очень, очень больно. В голову больно и грубо упирается чьё-то ружье. — А этот кто? — Где? А, этот… Ещё один Романовский прихвостень. — И с чего вдруг живой? — Так а как ж ты такого расстреливать собрался? — ухмыляясь. — Ну, даёшь, Севка. Сколько лет живёшь, а всё никак не запомнишь, как эти городишки выглядят? — Не понял, это что ж получается, Петроград, что ль? — очевидно, получив кивок, вдруг разразился смехом чужой голос. — А-а-а, так вот как Вы, гады, выглядите! И не стыдно жизнь поганить люду простому, живя в хоромах, пока простой работяга концы с концами сводит, а? — пихает дулом в кудрявую макушку, с раздражением отмечая, что Александр на это никак не реагирует, вовсе его не замечая. — Ты глянь на него, молчит, как рыба! А ну отвечай, отщепенец! В глаза мне смотри! — Да что ты связываешься? — вторит ему товарищ. — Брось ты его, пускай на семейку смотрит. Авось, разговорится потом, как отойдёт, и сам во всем сознается. Время ещё на него тратить… тьфу! Подобные нравоучения нерадивому вершителю справедливости по имя блага Отечества явно не пришлись по душе. Скорчив немыслимую гримасу, кричащую о явном недовольстве ситуацией, он лишь бросил холодное: — Ага, щас! Дернув рукой в бойцовом жесте, словно разминаясь, приставил дуло к кудрявой макушке. — Эта гадина батьку моего безо всяких разбирательств дома родового лишила и в степи чухонские угнала, и ничегошеньки в душонке его не дрогнуло… а батя мой ой, как просил, чуть ли не коленях у ног пресмыкался, а главное — за что? Чего ради?! — Прекращай ты это дело, Сев, — буркнул недовольно товарищ. — Моих за решётку упекли, и чевось теперь? Неужели чего с этого, одного, взять можно? Брось, говорю тебе, толку нет. — Тебе оттого и нет толку, что за добро свое бороться не хочешь! — злится. — А уж я за своих порву… с одними разделался, и этого добью. Над Романовым склоняется чужая грузная голова. Смотрит взглядом злющим, волосы чернющие, под дождём вымокшие, на лицо налипли и походят на ядовитые колючки, что вот-вот вонзятся в самое сердце. Смотрит, и во взгляде видно — дрожь берет демонская, того и глядишь, что сорвётся да учудит чего. — Ну, чего молчишь, царенок? Чего вдруг слезы крокодиловы льешь? — издевательски усмехаясь. — Жалко семейку, да? А бате моему, думаешь, каково было, когда ты и прихвостни твои его под белы рученьки бегом угоняли невесть куда?! Чувствует, как впивается в волосы чужой кулак — дёргает с силой недюжей, болевой спазм от макушки бежит холодком к шее. — Каково было людей невинных к чертям угонять?! В крови чужой бултыхаться, слезами людскими упиваться?! А?! — переходит на крик, заставляя жмуриться. — Отвечай, гадина! Я не потерплю — пристрелю, рука и не дрогнет! — Всё, хватит! Пусти ты его уже! Добычу уводят прямиком из-под носа. Товарищ ведёт Романова чуть ли не под ручки, торопясь увести от разгневанного дружка — того глядишь, лопнет, бедолага, от обострения чувства справедливости. Таковой беспредел терпеть не позволяла собственная честь. Выхватил ружье, ловко перевесив через плечо, и направил прямиком на спину злейшего врага. — Застрелю, гадина! Обещал и не отступлюсь! Шаг — и жгучая боль растеклась по телу. Саднит, ревёт, скребется под самой левой лопаткой. Чувствуется, как тепло расползается по потертой рубашке, окрашивая и без того тёмную ткань в алый багрянец крови. Шаг — и он обломившимся тростником рухнул на землю. Что творилось вокруг, уже не слышал. Капли дождя стекали по щекам, смешиваясь с запекшейся кровью родных, что ещё вчера были живы и за семейным ужином делились переживаниями, что затмевали тёмным веянием надежды на счастливое будущее любимой России. Слез не было — только глубинный страх, мелькающий в леденящем душу холоде серебра гранитных глаз, измученных, изувеченных чужими страданиями. Вот они — все. Лежат — вновь рядом, как и всегда, как и во все времена, будь то радость очередного праздника весенних дней или горечь ссылки. Лежат — тихо, будто бы спят, упокоившись мирно под тёплой нежной тканью пухового одеяла постели, набираясь сил перед завтрашним днем, полным великих открытий и озорных приключений. Лежат — да только нет ему радости. В их глазах застыла смерть. Кто-то рядом взывал к справедливости. Кто-то парировал и требовал остановиться — мол, ничего оно не изменит. Поднимая взгляд, замечает направленное на себя ружье. Точеный штык — кажется, по сей час видится на острие кровь княжны, — останавливается в нескольких миллиметрах от его глаз. — Ты отнял у меня всё, до чего смог дотянуть свои ручонки… — слышится сверху грубый, полный ненависти голос. — Теперь мой черёд. Ружье с гулким свистом поднимается вверх, грому вторит громкое: — Око за око! Мгновение — и острое лезвие находит цель. Крик разрывает грозовую пелену, сливаясь воедино с гулом дождя, отчаянно барабанившим тягучими каплями о кровавую землю. Крик — страшный, недюжей силы, какой не в силах издать человеческое горло. Крик, полный боли и отчаянной обреченности. Глаза застилает тёмная кровавая пелена. Мгновение — тьма, за которой ничего, кроме безграничной бездны пугающей пустоты, высасывающей душу. — В Москву его. Там-то быстро говорить научат… В Москву?.. Москва…

Маша?

Получается, она обо всем знает? О ссылке, заключении, решении расстрелять? Нет, нет, быть того не может, нет!

Только не она. Кто угодно, черт возьми, но не она!

Ему хотелось найти виноватых. Правдой, неправдой, но найти, взглянуть в глаза тому, кто стоит за этим бесконечным падением в бездну его личных мучений, и одного такого он уже нашёл — тот, с кем всю жизнь прошёл бок о бок, теперь в глазах становится предателем. Он всегда был себе на уме, но Александр и в страшном сне не мог представить, что все рано или поздно обернётся трагедией…

Так вот, какой из тебя друг, Уралов…

Но Маша… Была ли она в курсе, знала ли о чем-то, отдавали ли приказы или оставалась в неведении — думать об этом он уже не мог. Кровавая буря в глазах разорвалась яркой вспышкой, и Романов без чувств остался лежать на холодной земле.

Падать — всегда больно.

Но страшнее боли только вечное падение.

* * *

Он пришёл в себя многим позже. Хотя и раньше бывали короткие проблески сознания, за ними вновь, из раза в раз стояла всепоглощающая чернота, в которой не было ничего, кроме боли и страха, отчаяния обреченного, вслед за которой он вновь проваливался в забытье. В комнате тихо. Не слышно даже птиц за окном — только тишина, съедающая изнутри настолько, что ему кажется, будто бы он слышит собственные мысли. Лишь размеренный стук часов отбивал тихий ритм, схожий со стуком сердца. За дверью слышится знакомый шорох… Мария несётся по коридору, звонко стуча каблучками. Весть о том, что из Ипатьевского дома привезли единственного выжившего в кровавой бойне, едва не лишила рассудка. Она догадывалась, что верхушка будет делать все, чтобы замучить семью бывшего монарха — бесконечные ссылки, ограничения и досмотры, — но никак не могла подумать, что среди них окажется он. Саша, её милый, любимый и такой ранимый Саша, оказывается, прошёл эти круги ада вместе с ними. От Тобольска до Екатеринбурга — оставался рядом до самого конца. Страшно было представить, что он мог увидеть. Ещё страшнее — что могли с ним сделать. С гулким грохотом открывается дверь, и она проходит в комнату. Саша сидит спиной. Осторожно, будто боясь сделать лишнее движение, неспешно поворачивает голову на звук, словно по шагам пытаясь определить вошедшего. Она не в силах вымолвить и слова. Осторожно подходит к нему, всматриваясь в родные черты прежде светлого лица. Раскрывает глаза, с опаской замечая: на бледных щеках до сих пор заметны посветлевшие бурые дорожки, а в волосах затвердела чужая запекшаяся кровь. На глазах — тугая повязка, скрывающая любимый серебряный блеск его взора.

Саша… Господи, что же они с тобой сделали…

Московская опускается рядом. Тянется руками к его лицу — и он тотчас останавливает её. Тонкими пальцами внимательно изучает чужие ручки, словно стараясь хотя бы так почувствовать чужака. — Это я, Сашенька… Это я, дорогой… Значит, не ошибся. Его молчание её пугает — ещё страшнее становится от мысли, что пришлось ему пережить за все то время, что он находится в ссылке. Её не ставили в известность ни о судьбе семьи, ни о состоянии мужа — едва сумев отойти от шока и головных болей после бесконечных обстрелов, она не знала где он, что с ним и что вообще происходит за стенами Кремля. Она осторожно касается повязки. Лёгким движением снимает ткань, и… Представшая картина холодом проходится по телу, вгоняя в нетерпимую дрожь от ужаса увиденного. Кровавый след на глазах, жгучая рваная рана, не позволяющая открыть миру взор гранитного серебра… не осталось ни единого живого места. Всюду ссадины, раны, царапины, под рубашкой виднеется Богом забытая повязка, что скрывает след от пули… и кровь, что по сей день сочится из глаз. Он мучился всю дорогу до Москвы, просил о помощи — но его лишь снова и снова лишали сознания грубым ударом приклада. Глаза… его прекрасные серебряные глаза, которые она безгранично любила, в которых видела отражение их будущего — счастливого, великого, полного новых свершений… Будущего, где нет ни войн, ни боли — только они и их семья. Они выкололи ему глаза. Чтобы лишить его достоинства… и возможности видеть, во что превратили его Империю. И тотчас крик протяжный раздаётся — а голос знакомый, родной силуэт. Силуэт кого-то близкого, лица не разглядеть. Лишь видно, как руками глаза закрыты, а по щекам кровь стекает, дрожащие пальцы в самое горло впиваются, и вопль — нечеловеческий… — Нет… Господи, нет… Он слышит, как она плачет. Чувствует, как заходятся в дрожи её хрупкие нежные руки. Как она обнимает его, прижимая ближе — изо всех сил, стараясь хотя бы сейчас укрыть от всего того ужаса, что происходит в их родной стране, вернуться в те дни, когда все было хорошо, заново прожить эти счастливые моменты… — Прости… прости меня, Саша! Умоляю, прости… Господи, родной, прости… Она плачет, обнимая его. Оглаживает спутанные пряди, целуя в холодный лоб. Он чувствует, как по щекам бегут мокрые дорожки. Слезы ли это, кровь? Не знает и сам. Лишь отрешенно склоняет голову ей на плечо. Перед глазами лишь чёрная бездна — та самая, которой он всегда боялся, и в которую теперь пришлось упасть. В немом жесте тихо вздыхает, принимая поражение. Больше ему ничего не подвластно: ни страна, ни собственная жизнь. Да и можно ли назвать это — жизнью?.. Падать — всегда больно. Чертовски больно…