Медальон (1937)

Началось все, как обычно. Его вызвали на очередной допрос, ухватив за руку и швырнув в зал, точно маленького облезлого котёнка. Затем усадили на несчастный стул, глядя на который, ещё хотелось несколько раз хорошенько подумать, кому из них, оказавшихся здесь сегодня, повезло меньше. Ему ввиняли сотрудничество с белыми, не имея при этом ни единого битого доказательства, зато с завидной периодичностью окунали его лицом в грязь, зверски улыбаясь и напоминая о прямой причастности к антисоветскому движению из чувства мести за расстрел Царской семьи, какую за глаза окрестили «гадкой семейкой». Дряни было много, но он держался. Однако эта грязь стала последней каплей, вынудившей его не только заговорить, но и повысить голос. — Не имеете права! — кричал Невский, стуча кулаками о дубовый стол и раздирая собственное горло. — Кто бы говорил о преступлениях, своих же в могилу сводите! — он не боялся говорить правды, как не боялся и последствий за свои слова. Чувство несправедливости отчаянно кричало изнутри, скребясь когтистыми лапами о его чуткое сердце. — Убийцы. Он произнёс это с особой ненавистью. Серебро глаз зажглось леденящим душу гневом, сквозь толстые линзы очков смотрел на них не обычный пленник, а настоящий борец. И силу воли, что теплилась в его сердце, сломить они не могли — боялись, как огня. Боялись, а потому брать решили толпой. Он уже почти ничего не видит. Очки сбила тонкая женская ручка, о чьей силе он ещё несколько лет назад в подобном ключе и помыслить не смел, считая, что любовь всей его жизни не способна на насилие. Он знал, что ей пришлось пережить и помнил, с каким отчаянием она сражалась. Но и подумать не мог, что борьбу вести однажды станет с ним самим. Он почти ничего не слышит — только звонкий женский голос больно режет уши заливистым криком. Ему едва удаётся шевелиться — здорово его впечатали в ледяную стену высоченные вояки, с удалым бравым размахом, со всей недюжей силой пиная носками ботинок за то, что сознаваться не желал в том, чего не делал. Тело не слушается, руки дрожью бьёт, и он не в силах до очков дотянуться, обессиленно рухнув на пол, пока Московская отчаянно требует посмотреть ей в глаза. Он знает, почему она так злится. Ведь того, что искала, желая шантажировать его, так и не нашла. Дениса дрожь противная бьёт. Он папе обещал вести себя смело и стойко — тот рассказывал, будто времена сейчас не шибко хорошие, и всегда стоит быть начеку, как и рот на замке держать, дабы лишнего не взболтнуть, а иначе можно не только в угол встать, но и ремня от мамы получить. Да только Невский-младший — мальчик далеко не глупенький. Видел он прекрасно, что папа от мамы совсем не ремня получал, а чего-то посерьёзнее. После ремня и тяганий за уши в синяках бордовых не ходят и ночами, ноги поджимая и лицо в подушке пряча, от боли не стонут. За что она с ним так? Знать ему не дано, ибо известно мало, а все же пришла мама сейчас за кое-чем очень важным… И о местоположении вещицы сейчас крайне настойчиво его спрашивает. — Я спрошу тебя ещё раз, дорогой, — вкрадчиво произносит Московская, склонившись над самым личиком сынишки. — Ты уверен, что не знаешь, где он? Мальчика трясёт от ужаса. Рубиновые глаза смотрели на него с какой-то невиданной прежде злостью — казалось, будто видит в них он пролитую кровь всех тех, кто осмелился перечить ей и пойти против её воли. Он пытается сказать что-то, но голосок спирает. Чувствует, как бежит по спинке неприятный колючий холодок. Для папы вещица эта — очень важная, важнее, кажется, любого, что есть сегодня в их скромной квартирке. Иначе зачем бы он так старательно прятал её от мамы и защищал, как ока зеницу? Ему кажется, будто бы сейчас и его постигнет та же участь, что и папу неделю назад, как вдруг… — Нет его нигде! — слышится рядом бойкий голосок. Мальчик оборачивается. В несколько шажков оказывается рядышком старший братец и, отчеканив поступь, точно в марше, становится напротив. Невзначай ведёт плечиком, не отводя от матери взгляда — позволяет Денису спрятаться за него. — Вот как? — щурится Московская, осматривая сынишку. — Честное пионерское, товарищ мамуля! — гордо вскинув подбородок, чеканит Даня. — Больше искать и негде — не знаем мы, куда запропостился! Маша кивает, взгляда с мальчишек не сводя. Выпрямляется, разочарованно вздохнув. То, что эти двое могли и могут быть в сговоре, дабы обелить отца в его бесконечных попытках спрятать от неё медальон — дело очевидное. Нужен был кто-то, кто мог бы отказаться от сотрудничества с юными шпионами… и видеть, куда Невский мог запрятать драгоценную вещицу. Она нужна была ей. Сама когда-то её подарила — сама же и отнимет, уничтожит последнее отродье нечисти, расползающееся по сей день среди бравых свершений советской власти. — Вот оно, как… Хорошо. Маша оглядывается, словно оценивая обстановку, а затем улыбается, прикрыв глаза. Звонким колоколом разносится по комнате громкое: — Лёвушка! Мальчишек окатило ледяной водой. Только не это… В дверном проёме показалась светлая головушка. Сонно и вяло, испытывая крайнее недовольство перспективой куда-то идти вместо того, чтобы заниматься своими делами, мальчик лениво позевывает, почесывая затылок. — Чего? — взгляд на маму переводя. Ему страшно не было. Он знал, что с головушкой у неё, в отличие от него самого, далеко не все в порядке последние несколько лет, ибо скандалы в их семье стали едва ли не ежедневным событием — вон, как глазюки от злости покраснели. Он её толком другой уже и не помнил. Зато отлично помнил, что завтра ему в школу вставать, а уроки до сих пор не сделаны, ибо как только решился он побороть лень, что родилась явно раньше него самого, его тут же позвали сюда. И зачем только? — Будь добр, скажи маме кое-что, — складывает ручки за спиной и на мальчика смотрит, голову склоняя. — Только не обманывай. Лёва покачал головой. — Плюшек я не ел. У меня живот болит. Московская вздыхает, закатывая глаза. Если Лёва о чем-то и знает — это, похоже, дела явно не касается. Его вообще интересует хоть что-то, кроме еды и сна?! — Нет, милый, мама не об этом… хотя ты молодец, что сказал, — она вновь собирается с мыслями и деловито вопрошает: — Ты не видел, куда папа дел свой медальон? — Это тот, который у него на шее постоянно болтается? Мальчишка переводит взгляд на братьев в надежде, что те подтвердят его догадку. То, что Даня с Дениской все утро зачем-то копошились в комнате, его не смущало, хотя, очевидно, сейчас могло бы пойти на пользу маме. Она ведь зачем-то ищет эту штуку, верно? А раз ищет — дело нужное. А кто он такой, чтобы маме не помогать? Она его только такому учила. Но благие намерения испарились, стоило заметить их взгляд. На Лёву буквально таращились безумные глаза братьев, словно ещё одно движение — и постигнет всех троих участь трагическая, о какой плакать будет любая даже самая страшная книжка. — Да, — с надеждой в голосе улыбается Московская. — Ты его видел? — Не-а, — и плечами пожимает. — Потерял, наверное. Он же постоянно ходит куда-то… ну, вернее, его уводят… — Понятно, — не желая слушать дальше, перебивает сына. Похоже, от них добиться нечего. Разочарованная, Мария вскоре покинет квартиру, оставив мальчишек одних. Даня и Денис ещё долго стояли молча, смотря на среднего братца, пока тот непонимающим взглядом блуждал по бледным лицам обоих. Старший потом к нему подойдёт и ручку детскую пожмет, бросив тихое: — Спасибо тебе, подсолнушек. А для Лёвы станет большим открытием то, что врать, оказывается, можно и во благо… — Ты думаешь, если я не нашла его раньше, не смогу найти сейчас?! Московская это почти кричит. Бьёт от злости её дрожь нещадная, и ярость эту она точно на нем выместит. Вопрос лишь — когда. — Ответишь сам, или мне снова применить силу? Она совсем рядом, а он не может даже взгляда поднять. Чего же тебе ещё надо, Маша? Отчего не успокоишься ты никак? Когда уже в покое его оставишь? — Делай, что хочешь… хоть убей, — почти шепчет Невский, взгляд на неё поднимая. — Если легче тебе станет. Реакция следует молниеносно. Она с силой набрасывается на него, грубо схватив за шею. Цепкие пальцы сдавливают горло, не позволяя сделать ни вдоха. Больно царапало кожу, хрипел обессиленный голос. У него пошла носом кровь. Бежит кровавая дорожка по нижней губе. Оседают бурые капли на светлых её руках — а ведь когда-то эти любимые нежные руки он готов был целовать, прижимая ласково к лицу и шепча ей на ушко трогательные слова любви. Он смотрит на неё, из последних сил стараясь не закрывать глаза, отдаваясь воле черной бездны. Кажется, сквозь гранитное серебро по сей день видны грубые, едва заметные рубцы острых штыков, что когда-то знаменовали собою конец династии — точку, поставленную кровью в истории его семьи и страны. Скатилась по белесой щеке одинокая слеза.

Что же ты делаешь, Маша?..

Неужели ты меня убьёшь?..

Неужели ты меня убьёшь… Мама?..

— Ма-а-а… ма-ма! Сашенька совсем ещё плохо держится на ножках, но уже во всю лопочет любимое слово. Неуклюже переваливаясь с бока на бок, топает навстречу к прекрасной царевне, что видел перед собою сидящей в расписном креслице. — Сашенька, золотце… — Мария диву даётся. И откуда только взялся он здесь посреди бела дня, когда положено ему спать и сон седьмой видеть? — Ты почему не в постели, свет мой? — Бя, — морщится малыш, шагая навстречу. Глазки на матушку поднимает и улыбается во весь совсем ещё беззубый ротик, завидев на себе теплый взгляд лазурных глаз. Московская вздыхает, головой качая. Ох, Саша… И чего только не спится ему? Мало было историй, когда она с ним на руках к послам иностранным приходила, ибо отпускать матушку от себя ни на шаг мальчик не желал, коли решил он теперь и вовсе от сна отказываться? — Чего ты хочешь, золоте? Голодный? Сашенька головой качает и ближе подходит. Старательно ножку поднимает, стараясь к матушке на кресло попасть, а оттуда — напрямую в тёплые объятия. Выходит… скверно. Маша помогать не спешит. Эко невидаль, выходкам подобным потакать. Нечего! Сестры говорят, она такими темпами его здраво разбалует до того, что потом проблем не счесть. Впрочем, когда на лице малыша появилась знакомая страдальческая гримаса… — Ох… Хорошо. Иди сюда. Пришлось отступить. Оказавшись в ласковых тёплых руках матушки, Сашенька тотчас заулыбался. Кудряшки каштановые небрежно на лобик розовый упали, носик пухленький щекоча. От щекотки малыш в следующее мгновение вдруг глазки щурит, хохлится, точно воробушек… А потом вдруг как чихнет во весь звон! Даже дернулся боязливо — до того не ожидал. — Будь здоров, соколик, — с улыбкой шепчет Мария, легонько поглаживая разгоряченную его головушку. Мальчик довольно улыбается и устраивается поудобнее на её груди. Мягкое одеяние приятно касается нежной кожи, а пушистые волнистые локоны ложатся на спинку длинным золотым шлейфом не хуже его одеяльца. Он что-то деловито лопочет, стараясь всеми силенками обнять матушку — да ручки крохотные не способны охватить все, до чего душенька дотянуться желала. Московская улыбается и голову легонько на его головушку опускает. Поглаживает неторопливо спинку детскую, покачиваясь в кресле точно так же, как обыденно покачивает его колыбельку. Сашенька в ручке сжимает крепко один юркий её локон и тотчас пихает в ротик, подобно вкуснейшему лакомству, совершенно не стесняясь своей выходки. Мария и не думает ругаться — пускай тешится любимое её дитятко, только бы слёзки не омрачали взгляда его, не окропляли щёчки пухленькие, улыбку счастливую не скрывали. Только бы радовалась душа его невинная с чистотою голубиной. Только бы счастлив был её Сашенька. — Ма… — Спи, золотце, — тихонько шепчет. — Мама рядом… Сашенька в самом деле вскоре уснёт, так и не смея перестать обнимать любимую матушку… и разжать пальчики, сжимающие озорной золотистый локон. Московскую словно поражает молнией. Она вдруг глаза раскрывает — мгновение, и разжимаются цепкие пальцы, ещё с мгновение назад сдавливающие чужое горло. Она сама, своими руками, едва не задушила этого светлого ребёнка — мальчика, который души в ней не чаял, любил больше всего и считал родной любимой матушкой, что даровала ему жизнь. Нет… нет, она не могла такого сделать. Нет же… Нет!

Она покоится на дне, Но все еще жива во мне… Освобождение мне даруй…

— Саша! — кричит она и падает на колени напротив него. Судорожно блуждает взглядом по всему его лицу. Белесая кожа, светлые синие губы — он едва дышал, не в силах открыть глаза. Руки свело острым спазмом, из-за чего пальцы крепко сжали ткань рубашки.

Нет… быть того не может, нет!

— Саша… — шепчет. Кажется, впервые ей стало по-настоящему страшно. Весь этот год, что длятся репрессии, она словно тонула в самой себе — казалось, внутри кто-то отчаянно кричал, взывая к совести и справедливости, умоляя сжалиться над всеми людьми, что оказывались перед ней едва ли не ежедневно и падали замертво от одного нажатия тонкого пальчика на курок.

Это словно была не она.

— Прости… — руки к нему тянет, пытаясь в чувства привести. — Прости, Саша, умоляю, прости! Он с трудом глаза открывает. — Не трогай… — шепчет едва слышно, не веря, кажется, ни единому её слову. Врет самому себе. Ещё как верит. Верит и точно так же боится, зная — это не его Маша. Его Маша томится где-то в глубине души того монстра, что захватил её разум и заставлял губить чужие жизни. Его Маша никогда бы не подняла руку ни на кого, кто ей дорог. Его Маша сейчас сидела перед ним, в ужасе смотря на последствия гневной чумы. Она покорно отодвигается, не в силах прийти в себя от увиденного. — Я… я не знаю, что это! Ты же… знаешь, я бы никогда… Она замолкает. Смотрит сквозь него, чувствуя, как бежит по щеке горькая слеза. — Мне страшно, Саш… Страх — это то, в чем он жил последний год. То, с чем смирился прожить ещё столько же, до тех пор, пока сам не сойдёт с ума, пытаясь уберечь от неё детей. Он уже и не надеялся, что она придёт в себя. Слабо верилось, что это надолго… — Я не понимаю, что со мной происходит. Прости, прости меня, Саш! Она подаётся вперёд и обнимает его. Он не в силах ответить — оттолкнуть ли, принять, — лишь покорно переломившимся тростником повисает на чужих плечах. Маша обнимает крепко, говорит что-то бессвязное и запутанное — что-то, что он уже не в силах услышать. Даже если это не надолго, и вскоре ею вновь овладеет безумие — пускай. Он готов встретить смерть, даже если она наступит от рук самого дорогого человека в жизни… пожалуй, ради этого он был позволил себе взглянуть в её глаза в последний раз. Невский не помнит, как оказался дома. Даня и Денис боязливо смотрели на папу, провожая его взглядом от коридора ванной, где он несколько минут смывал с себя следы очередного пребывания в подвале дома на Лубянке. Не смели мешать ему и когда он обессиленно рухнул в кресло, пустым взглядом смотря вникуда. Но молчание не могло длиться вечно. Посовещавшись, мальчики решили действовать. Денис осторожными шажками подходит к двери и дёргает за ручку. Тихий скрип лениво расползается в вязкой тишине комнаты. — Папочка, мы… хотим тебе кое-что отдать, — едва слышно шебечет мальчик. — Можно? Саша оборачивается, рассчитывая получить очередной милый подарок в виде семейного рисунка от мальчишек, и тут же замирает в оцепенении. Денис сжимал в руках его медальон. Невский перед сыном падает на колени, не в силах произнести ни слова. Забирает драгоценность, дрожащими руками раскрывает крохотный замочек. С картины внутри смотрели на него, точно из зеркала, добрые глаза Царской семьи. — Только не говори маме, пожалуйста, — шепчет оказавшийся рядом с братом Даня. — Мы очень старались его спрятать, чтобы она не увидела… В следующий раз она нам точно не поверит. Саша не ответит. Молча соберёт сыновей в охапку, прижав к себе, точно дражайшую святыню. Они спасли его память — символ того, что Романов всё ещё жив, как бы ни пытались стереть из головы историю и истинную его природу. Он будет помнить это всегда — всегда и будет им благодарен. Сквозь приоткрытую дверь на братьев и отца смотрели сонные голубые глазки. Пожалуй, для всех будет лучше, если об этом Лёва маме тоже не расскажет.