Неприятное пробуждение

***

      Первое что чувствует Каллисто при пробуждении – жгучую боль в предплечье.       Он слышит хихиканье, определённо женское, открывает глаза, и ненадолго замирает, видя перед собой незнакомый ему потолок, его брови глубоко проникаются в переносицу, образовывая мрачную складку на лбу. Чувствуя что боль не утихает а становится все более невыносимой, пульсируя все ближе к локтю, он крепко, до тихо слышного ему скрипа сжимает зубы.       Рывком поднявшись с кровати, в голову ударила боль, комната закрутилась, словно кто-то сжал его голову в тиски. Виски взрываются глухой болью, сердце бьётся так, будто только что вырвалось из боя. Но привычки, отточенные жестокими годами дают вверх над болью, и он стиснул зубы ещё крепче и со всей силы схватил нарушителя за волосы, свободной рукой рыская по отнюдь не мягкой кровати, в попытке нащупать оружие. Он пытается нащупать холод стали, тяжесть рукояти, и поглощающее чувство надеждности, без которого его нервы сдают назад.       Но под рукой — лишь жёсткая, сбившаяся простыня, от которой тянет сыростью. Ни меча, ни даже ножа под подушкой. Внезапно пусто. Внезапно уязвимо. И это пугает его больше, чем чужое лицо напротив. Его глаз опасно дергается от чувство пустоши в его руке, но даже безоружный он может многое. Он переключает руки нарушителю на шею, и без зазрений со всей дурью сжимает её.       Когда тьма постепенно проходит а взгляд становится четче, он с удивлением и вздернутой бровью видит горничную. Задыхающуюся, красную, молодую, дрожащую и с блестящими глазами из которых вот вот готовы молится слезы. Она взирает на него глазами, в которых отражается всё: и страх, и непонимание, и отчаяние. Она хрипит, хватает его за руки, тщетно пытаясь вырваться. Возможно, он не видит насколько устрашающим он был сейчас, но он определённо мог это почувствовать.       Из его рта вот вот был готов политься словарь нечестивых, вульгарных для члена императорской семьи, слов, пока сквозь беженство, всё же чувствует странное: руки. Его руки. Они не те. Не широкие, не натренированные, не обожжённые солнцем и пропитанные кровью, не громоздкие, с длинными пальцами, покрытыми всевозможными шрамами, рубцами и мозолями рук, а… слишком тонкие. Хрупкие и Бледные. Такие какие к него точно не могли быть, Запястья тоньше, чем рукоять его старого меча, который был у него в тринадцать. И ногти — длинные, тщательно подточенные и выкрашенные в тёмно-розовый, почти малиновый цвет. Он замирает. А затем… волосы. Тяжёлые пряди, упавшие на лоб. Розовые, почти что малиновые. Ни малейшего оттенка натуральности его собственного золотого. Это не его волосы. Все что он видит – не его. Он чувствует боль в спине, и тяжесть в груди.       Он удивлённо захлопал глазами, не веря в происходящее. Он медленно перевёл взгляд на горничную, что уже была готова задохнуться от мёртвой хватки его рук, он прохрипел, низко, холодно. Голос такой чужой. Слишком высокий, с надломом. Женский и писклявый, щебечущий, не его. Но он стальным тоном с многолетним опытом, хрипит:       – Убирайся.       Она мигом вылетела из комнаты как ошпаренная, оставив Каллисто в раздумьях. Он остаётся один. Комната — незнакомая, с пыльными занавесками, на вид такими тяжёлыми, словно сдёрнутыми с чердака, который не посещали более века. На туалетном столике в беспорядке лежит груда поблёкших украшений, рассыпанные щипцы, щётки и разные блестящие штучкт, чьи названия произнося у него готов отпасть язык. Тусклая свеча гудит в углу, медленно осыпаясь под гнетом атмосферы, словно чувствуя. Он медленно встал с жёсткой постели, и подошёл к близ стоящему зеркалу. Каждый шаг отзывается болью в спине, а грудь… она будто весит слишком много. И слишком не там. Каждое движение даётся с трудом, неуклюже, как будто тело ему мешает и идет наперекор. Аккуратно взглянув в зеркало, он почувствовал как по его коже пробежал табун мурашек.       В отражении зеркала, на него смотрела красивая девушка, с чуть впалыми щеками, в которых ощущался голод и усталость, волнистые волосы и зелёные, смешанными с синим, глаза. Такие глубокие и несчастные с виду, что он невольно хмурится. Лицо бесстрастное, губы пухлые, но с застывшей горечью. Он в ступоре смотрел на себя. Он обхватил голову руками, девушка сделала точно также.       Он понял это сразу, но никак не хотел верить, он надеялся что это просто сон, но по жутко колющей боли в предплечье, это, естественно, не так.       Он с обреченным вздохом принялся осматривать комнату. Ничем интересным она из себя не представляла, кровать, тумба, туалетный столик, рабочий стол, вдалеке, дверь, возможно, в ванну. В некотором расстоянии от него, стоял таз с водой и что-то в тарелке. Он провёл рукой по лицу, сжимая непривычно пухлые губы в линию.       Подойдя к тазу, он взглянул на своё отражение, что медленными волнами расплывалось по воде. Он провёл рукой по воде, собирая и выплескивая её.       – Какого чёрта, – он выругался, конечно, в военные времена ему приходилось умываться и мыться в ледяной воде, но он ведь теперь аристократка? Судя по вылезающим из тумбы и разбросанными по туалетному столику украшениями.       Он смутно слышал о купании молодых особ, всякие цветы, лепестки, трехразовый уход, грязевая маска...       – И что только не придумают, – нахмурился он.       До его чувств пришёлся отвратительный запах гнили. Он резко повернул голову в сторону столь ужасного запаха, на подносе стояла тарелка с гнилым супом, заплесневелым чёрствым хлебом, чёрствость которого можно было определить даже не касаясь его, и стакан с чем-то напоминающей мочу.       Его тело затряслось от неописуемой ярости. Он сжал кулаки в ладонь, царапая их своими длинными ногтями.       Он не был хозяином тела этой девушки, но это было слишком, хотя ему было в большей мере плевать на это. Но кто знает сколько он пробудет в этом теле.       – Эй! – громко закричал он, через некоторое время, в комнату забежала та же служанка, не постучавшись в дверь.       – Л-Леди? – она осторожно позвала его.       – Подойди сюда, – он жестом помнил её к себе. Она отшатнулась, но под пронзительным взглядом не могла не послушаться.       – Ешь, – холодно бросил он. Коротко, хлестко, как приказ.       – Прошу прощения? – она с ужасом взглянула на него.       – Не прощаю, глухая что-ли? Я сказал – ешь.       – Л-Леди что вы такое говори.. – не успела она договорить, как в её рот засунули чёрствый, заплесневелый хлеб, и придерживали её рот рукой, чтобы она не могла выплюнуть его.       – Слушай сюда, ты, мусор, я сказал тебе, чтобы ты сожрала это, я невнятно объяснил? – он опасно сверкнул глазами, вталкивая еду девушке в рот.       Из её глаз текли большими каплями слёзы, а рот издавал непонятные звуки, лицо исказила гримаса отвращения, и чувства подступающей тошноты.       Когда она с горем пополам, сквозь слёзы и рыдания, съела хлеб и выпила то, что даже супом назвать нельзя, он выплеснул на её голову смесь, пахнущую как моча. Она визжит, кривится и пытается уйти от участи.       Каллисто получил незабываемое наслаждение, но его лицо исказилось в гримасе отвращения.       В этот же момент дверь распахнулась, и деревянная дверь сильно ударилась об стену, издавая громкий хлопок.       – Какого чёрта тут происходит!?