Зависимость

      Прыщи для многих не самая приятная вещь: кто-то испытывает настоящее отвращение от них, кто-то желает поскорее увидеть чистую, гладкую кожу без этих раздражающих и мерзких воспалений на ней. Но не Глеб.       Начиная с самого яркого периода «цветения» прыщей, а то бишь с подросткового возраста, он не понимал, почему все так акцентируют внимание на них. Ну есть и есть — Глебу на них было всё равно. Одноклассницы чуть ли не рыдали, если видели на лице больше трёх мерзких точек, замазывали их и скрывали, как могли. Одноклассники вели себя по-разному: кто-то начинал комплексовать, кто-то, как Глеб, вообще не видел смысла обращать внимание на них, а кто-то начинал травить других из-за этого, при этом у самих лица были явно не лучше.       Однажды, стоя у зеркала и вспоминая все россказни матери о том, что давить их ни в коем случае нельзя, Глеб всё же это сделал. Сначала один, потом ещё один и ещё. Вот с тех пор это и пошло, стало неким ритуалом. Сосредоточиться на уроках он не сможет, если не постоит перед зеркалом хотя бы тридцать минут, выдавливая на своём лице всё, что только можно, да и что нельзя тоже. Иногда, когда никуда не надо было спешить, он зависал часами, давя прыщи на самых различных частях тела. Лицо, плечи, грудь — вообще не важно где, лишь бы выдавить. Это стало не просто привычкой, а настоящей зависимостью.       Иногда, сидя на уроках, слушая скучные говоры учителя или учительницы, смотря, какой урок сегодня заставил заскучать, руки сами начинали тянуться к лицу, на ощупь стараясь понять, какой из прыщей уже был готов к тому, чтоб его выдавить. Внимания на это никто не обращал, оно и к лучшему.       Бывали и времена, когда давить было нечего, ничего ещё не «созрело» для этого, что становилось настоящим кошмаром для Глеба. Думать о чём-то, кроме того, что «наверняка уже что-то да и вылезло», было просто невозможно. Стоя перед зеркалом и тщетно пытаясь найти хоть что-то, что можно выдавить, а потом весь день сидеть, ощупывая своё лицо, вместо того чтобы слушать очередной урок алгебры, а может, и геометрии, а может, и любой другой.       Любой стресс всегда приводил к тому, что Глеб стоял перед зеркалом, смотря на своё красное лицо. С любым поводом или вообще без него он давил прыщи. Прыщи, угри, да вообще всё, что можно и нельзя — всё, что вылезет под натиском его пальца, а иногда даже ногтей. Он никогда не разбирался в том, что давить можно, а что нет, какие последствия будут, как что называется и как отличить прыщ от чего-то другого. Ему плевать на это было: он хотел давить, просто давить, и всё. А то, к чему это приведёт его не волновало — вообще ни разу. Слушал причитания матери о том, что будет, если давить прыщи, слушал, но не слышал, потому что слушать можно что угодно, но вот слышать и принимать то, что тебе говорят, уже сложнее. Особенно если плевать на то, что тебе пытаются донести.       И чего от неё он только не наслушался, но его зависимость никуда от этого не делась. За подростковый период он уже забыл, как выглядело его лицо без прыщей и прочих воспалений на лице.       «Не прошло, с возрастом ничего не прошло», — думал он, стоя уже взрослым работягой. Сколько раз он, будучи подростком, слышал, что это всё пройдёт с возрастом, что игры гормонов скоро закончатся, да и всё в таком роде. А дело, оказалось, не только в гормонах. В душе он даже был этому рад: свою жизнь без прыщей он представить не мог. В голову не могла уложиться мысль о том, что бы он делал без прыщей. Представить своё утро без подхода к зеркалу и выдавливания всего, что казалось для этого готовым, было уже невозможно.       Постепенно прыщи стали казаться Глебу неким украшением. Может, он просто слишком сильно к ним привык — он и сам не знал, но стал часто ловить себя на мыслях, что без прыщей он вряд ли сможет смотреть на своё лицо. Что-то в них было омерзительно красивое.       Глубокий вдох, выдох — «ритуал» закончен, лицо красное. Пора на работу.