Часть 1 "Художница"

Лагерта любила рисовать. Особенно ночью. Она никогда не уставала от процесса, давая кисточкам и масляным краскам самим вести её. Внешний мир не был значимым для Лагерты. Вряд ли ей были интересны сплетни соседки — Луизы Сайз, старой жены аптекаря. Хотя она оставалась единственной в доме, кто иногда подкармливал художницу и приглядывал за ней. Лагерта принимала угощения Луизы, но почти не говорила с ней. Разве что простое: «Здравствуйте, миссис Сайз. Рада видеть вас», «Доброй ночи, миссис Сайз». Можно ли это считать за разговор? Тем более, Лагерта нередко видела в глазах жильцов дома лишь одно: жалость. Люди считали её просто сумасшедшей, нищей девушкой, живущей в своём мире. Ведь Лагерту не волновало, что она ночует в подвале, мало питается и выбирается в город лишь за тем, чтобы найти вдохновение. Она не рисовала людей. Во всяком случае раньше. Лагерта больше предпочитала зелёные холмы, находящиеся на краю провинции, или цветущие деревья. Люди казались девушке одинаковыми, а иногда она сомневалась, живые ли они вообще. Никому не была известна причина её отчужденности. Лагерта любила посещать местную церковь. Нет, она не была религиозна. Лагерта приходила и садилась на самую последнюю лавочку, чтобы рисовать. Священники не выгоняли её, ведь угрозы она не представляла. Лагерта ни с кем не говорила, просто занималась любимым делом. Но однажды случилось странное, чему она не смогла найти объяснение: Лагерта сидела в церкви и спокойно рисовала, пока не обнаружила, что на бумаге впервые появился портрет. Девушки. Причём — она казалась ей знакомой. Пухлые щеки — вместо точенных скул, как у большинства, большие глаза с пушистыми ресницами и кудрявые волосы. Интуиция заставила Лагерту поднять взгляд. Она вдруг заметила в соседнем ряду девушку. Такую же, как на портрете. Незнакомка, почувствовав на себе взгляд, повернулась и улыбнулась Лагерте. Она смотрела на художницу не с жалостью, а скорее, с искренним любопытством. Кажется, девушке было лет шестнадцать. Правда, волосы пшеничного цвета делали её лицо моложе. Родственники, заметив интерес девушки к сумасшедшей художнице, сразу одернули её: они опасались Лагерты. Пусть не проявляла агрессии к жителям, но люди всё равно побаивались её. *** Лагерта не стала много думать об этом случае. Более того, ей не нравился сам факт того, что она кого-то нарисовала: Лагерта не хотела связывать свою жизнь с людьми и видеть их на своих творениях. Она избегала общения и привязанности. Но всё изменилось, когда в её дверь, ведущую в подвал, постучали. Лагерта открыла и увидела перед собой уже знакомую светловолосую девушку из церкви. — Я… я пришла узнать, что ты рисуешь. Меня зовут Мириам. Художница отошла от двери, всё ещё ошарашенная приходом девушки. — Твои родители знают, что ты здесь? — Лагерта, наконец, подала голос. Она решила не спешить впускать её. Мириам… странная. Почему вдруг её так потянуло к художнице, которую давно считают безумной? — Я сказала им, что мне очень интересно пойти на воскресную службу. — Мириам хихикнула. — Так ты покажешь, что нарисовала? Лагерта закрыла перед ней дверь. Ей не очень-то хотелось отчитываться перед чужими родителями насчёт того, где была их дочь. Но, видимо, Мириам не стала уходить. Догадавшись, почему Лагерта не идёт на контакт, она сказала: — Ладно. Я тогда пойду на службу. Если захочешь, приходи. Приходить было рискованно. Однако Лагерта — вопреки своим же уговорам — пришла в церковь. Она тихо уселась в угол, иногда глядя на Мириам, бывшую впереди. Возможно, художнице стало интересно узнать девушку, которая не боится её. Вероятно, Мириам вообще не считала Лагерту странной и неадекватной. А может, ей было просто скучно среди своего окружения. В тот день Мириам тихо села рядом с Лагертой, ввиду чего люди стали перешёптываться. Некоторое время они сидели тихо, пока новая знакомая художницы не выдала: — Ты замечала, что у Отца Георгия нос-картошка? Он ещё так хрипло говорит, как будто его рот полон каши. Лагерте стало смешно. Она подавила тихий смешок, выдавливая ухмылку. Слышать это от девушки, у которой были религиозные родители, непривычно. Но Мириам, казалось, скучала в их обществе и даже хотела соврать насчёт своего посещения церкви. — Знаешь, можно пойти в место поинтереснее, — предложила Лагерта. Впервые ей по-настоящему стало интересно с другим человеком. В голубых глазах Мириам заискрились огоньки. Девушки тихо вышли из церкви. Лагерта повела Мириам на местное озеро посреди холмов и деревьев. — О, я приходила сюда раньше, — подросток сразу полезла на дерево, встала на самую толстую ветвь, — когда мне ещё разрешалось общаться с друзьями. Потом мама устроила истерику насчёт того, что парни видели мои плечи, пока мы прыгали в воду. — А это так ужасно? — Лагерта последовала за Мириам и довольно быстро забралась на дерево. — Без понятия. Наверное, по её представлениям, парень вообще не должен знать, что у девушки под одеждой. — Собеседница махнула рукой и засмеялась. — Да ладно, а что там такого страшного? Лапы динозавра? Атомная броня? Девушки разразились смехом, в шутку толкая друг друга, пока обе не упали в воду прямо в одежде. Но это, скорее, их позабавило. Весь день они провели вместе, иногда воруя яблоки у соседних домов и стараясь поспешно скрыться от хозяев. Затем вечером Мириам попрощалась с Лагертой. — Ты крутая. Надеюсь, мы встретимся ещё раз. Художница улыбнулась. После насыщенного дня она думала, правильно ли поступила, когда потащила с собой Мириам. Дурное предчувствие так терзало её. Лагерта чувствовала, что зря подпустила к себе человека. Вдруг это обернётся плачевно? Скорее, для самой Мириам? Она же ещё подросток. Но её новая знакомая так не считала. Несмотря на ругань родителей и крики матери, Мириам продолжала общаться с Лагертой. Она стала часто приходить в подвал к художнице, дабы посмотреть её картины, сбегала из церкви, чтобы снова провести день с Лагертой. В компании уличной художницы — Мириам расслаблялась: она позволяла себе быть дерзкой, упрямой, озорной и не такой вежливой и милой, какой знали её родители. Хотя, может, они и не знали Мириам? Когда её мать, Лиана Армейн, три года назад узнала, что Мириам купалась в озере с парнями, хотя и не до конца раздетая, она закатила скандал. Больше всего миссис Армейн беспокоило, чтобы дочь не отдалась первому встречному — особенно до брака. Ведь «как мужчина сможет тогда на тебе жениться? Мириам, если он узнает, что ты уже нечиста, ему не будет интересен брак с тобой. Ты понимаешь, что делаешь со своей репутацией?». Да только Лиана Армейн и не догадывалась, что Мириам неинтересны парни. Конечно, она могла с ними дружить, общаться, но не более. Её привлекали девушки. Невзирая на стыд, молодая Армейн мечтала встретить именно девушку, а мысль о браке с мужчиной, который даже не будет привлекать её, вызывали раздражение и тоску. Мириам никому не говорила о своём влечении. Но побегами из дома, враньем и дружбой с Лагертой она хотела бунтовать против, по её мнению, глупых правил. Но наболевшая тема всплыла сама собой, когда Мириам пришла — в слезах — к Лагерте. Когда художница увидела красное от слез лицо подруги, то немедленно впустила её в подвал. Мириам села на кушетку, что служила Лагерте импровизированной кроватью. Впервые художница беспокоилась о ком-то. — Почему ты плачешь? Что с тобой? — Лаги, я просто устала. — Родители решили, что я одержима, и договорились с отцом Георгием изгнать из меня демона. Мириам через несколько месяцев общения называла её «Лаги». В этой сокращённой форме имени таилось столько тепла и привязанности. Лагерту никто не назвал так. — С чего они так решили? — Художница накрыла плечи Мириам пледом. — Я просто отказалась ходить в воскресную школу, ибо мне там скучно. Вот и всё. Прошу, разреши мне остаться у тебя. Я не хочу сталкиваться с отцом Георгием и слушать его бред. — Да, конечно. Только у меня очень холодно, но мы что-нибудь придумаем. Лагерта хотела сделать всё, лишь бы Мириам не плакала. Она старалась её отвлечь разговорами. Затем Мириам вдруг выговорилась: — Наверное, это странно, но я не хочу замуж. Во всяком случае — за мужчину. Я просто… не чувствую к ним то же самое, что и подруги. Я никогда не влюблялась в парней, и мне даже представить это сложно. Она села в закрытую позу, прижав к себе колени. Мириам устроилась рядом с Лагертой — боялась осуждения. — Но ведь ты не обязана кого-то любить. — Лагерта пожала плечами. — Ты всегда можешь свободно выбрать кого угодно. Или вообще не выбирать никого. Прости, я ничего не понимаю в замужестве, поскольку давно не общаюсь так тесно с людьми. — А почему? — Мириам подняла голову, не скрывая истинного любопытства. — Я не помню. Мне просто всегда было скучно с людьми. Общение с ними не приносило такой же радости, как рисование. Но ты исключение. Лагерта усмехнулась, когда увидела, что Мириам давно успокоилась и вытерла слезы. Однако их диалог сразу прервался, как только в подвал ворвались семья Армейн и священник. Мириам была вынуждена пойти с ними, чтобы они не причинили вреда Лагерте: теперь по городу шли слухи о плохом влиянии художницы на дочь религиозной семьи Армейн. Но Мириам и Лагерта продолжали тайно видеться, пока однажды Армейна-младшая не обнаружила, что художница перестала появляться в городе. Внутри закралась тревога. В очередной раз наплевав на все запреты, Мириам решила вечером убежать из дома — через окно. Дорогу она уже знала. Ей было важно убедиться, что с Лагертой всё в порядке. Увиденное заставило сердце Мириам сжаться, её подруга выглядела измученной. Она много кашляла, но не давала к себе подойти — выставила руку вперед. — Не подходи, заразишься, — прошептала художница. — Лаги, тебе нельзя тут находиться, ты же болеешь. И никаких «но». Я сделаю всё, чтобы тебе помочь. Мириам не хотела слушать заверения Лагерты. Но та совершенно отказывалась переселяться куда-либо. Потому Мириам втайне приходила к художнице с лекарствами и относила ей еду. Даже Луиза Сайз боялась теперь и близко подойти к художнице. Казалось, у неё был не просто кашель. Иногда Лагерта задыхалась во сне и шептала: «Он придёт за мной…придёт». За четыре месяца она сильно сбросила вес, а её организм перестал воспринимать нормальные порции еды, потому ела Лагерта немного. Однажды Мириам уговорила её посетить врача. Вместе. Но почему-то во время никто не мог поставить диагноз. Лагерта чувствовала свою смерть. За себя она не боялась, а вот за юную и эмоциональную Армейн — да. Они стали близкими подругами, и ей страшно представить, что будет с Мириам, если подросток потеряет единственного человека, способного её понять. Мириам тоже много думала о болезни подруги. Когда она в очередной раз собрала сумку с лекарствами и слезла с пожарной лестницы дома, её остановил голос мужчины: — Постой. Ты не сможешь ей помочь. Мириам обернулась — мужской силуэт старательно скрывался в тени, не показывая своего лица. А его голос казался чужеродным. Будто записанным на плёнку. — Кто вы?.. — Это неважно. Я могу ей помочь. Сердце Мириам забилось сильнее, предупреждая об опасности. Всю жизнь ей говорили о демонах и нечисти. Только сейчас она видела одного из них. Во всей красе. Был ли он уродлив? Нет. Скорее, точную форму демон не имел. Но пугало его присутствие. И понимание, что в этом мире люди не одни. С другой стороны, кто ещё мог помочь Лагерте? — Почему это случилось с ней? Она же никому не вредила. — Думаешь, болезни появляются только в качестве наказания? Может, это проверка, на что ты готова пойти ради своей любви. Мириам мгновенно замолчала. Да, Армейн влюбилась в странную городскую художницу. Хотя никогда не говорила ей этого. — О нет-нет, мне не нужна её душа. — Тёмный силуэт засмеялся, как только прочитал её мысли. — Мне нужно нечто более ценное. — Я не понимаю… — Мириам сделала шаг назад. — Талант, дорогая. Мне нужен её талант. Мириам сразу захотела отказать, но что-то заставило не принимать поспешных решений. Тем временем демон подошёл ближе — Мириам всё равно не могла разглядеть его лицо. — Когда ты решишься, я почувствую это. Обещаю, дорогая. После этого диалога Мириам боялась и думать о своей встречи с темной сущностью. Она молилась, ставила свечи в храме за здоровье Лагерты и постоянно навещала её. Но ничего не помогало.        Врачи по-прежнему разводили руками, а на груди и руках Лагерты появились гнойные волдыри. Мириам видела, как увядала художница — из-за болезни та не могла рисовать, дышать, есть. В конце концов, осознала, что демон был прав. Мириам не хотела обращаться к нему, но видела, что это единственный выход. Она чувствовала полное опустошение, когда однажды ночью подписала контракт с тёмным существом. Мириам плакала в своей комнате, проклиная себя за слабость. Шли дни, и Лагерта выздоравливала. Волдыри на её коже исчезли; стала больше есть и спать. Её кожа обрела привычный румянец, глаза позеленели, чёрные волосы перестали выпадать клоками. Несмотря на выздоровление, Лагерта не чувствовала себя счастливой. Она больше не могла творить: у неё напрочь исчезла фантазия. Лагерта не знала о причине выздоровления и полной потери идей к творчеству. Но раньше рисование являлось для неё отрадой. Мириам видела, что, невзирая на спокойствие, Лагерте стало невыносимо находится наедине со своими рисунками: ей больно видеть творения, зная, что она не сможет нарисовать что-то новое. Она больше не чувствовала вдохновения. Мириам хотела рассказать Лагерте о том, что произошло, но Армейн боялась. Она понимала: подруга отвернется от неё, если узнает. Вскоре они отдалились друг от друга. Мириам перестала бунтовать. Она пошла в воскресную школу, а также поступила в престижный колледж. Возможно, ей казалось, что после этого она сможет простить себя за тот контракт. Но не вышло. Ведь через пять лет, когда Мириам собиралась уезжать в другой город, она узнала, что Лагерта бросилась в реку. Мириам не могла не винить себя. Она прекрасно знала, как тяжело было жить Лагерте без таланта. На эмоциях — Армейн отменила поездку. Ничего не объяснила родителям. Мириам решила немного посидеть вечером на берегу той реки, где недавно выловили труп Лагерты. Вода ласково омывала пальцы Армейн. Она сидела и думала... Могла ли дать Лагерте умереть в подвале, где та жила?.. Мириам ведь ничего не знала о художнице. Лагерта никогда не объясняла полностью, почему выбрала такой образ жизни. Но Мириам так влекло к её независимости и несхожести с окружающими. Начало темнеть. Мириам не сдержала слезы. Она желала себя наказать той жизнью, которую никогда не хотела бы выбрать. Внезапно её мысли прервало изящное пение. Мириам посмотрела вдаль, но никого не увидела. Затем она услышала знакомый голос. Лагерта… Она жива. Она здесь… Неведомые слова влекли девушку дальше в воду. Позабыв о боли и сожалениях, Мириам шла на шла туда: Лагерта продолжала петь. Шум волн успокаивал. Внезапно наступившая эйфория заставила Армейн почувствовать, что всё хорошо. Ей не придётся больше принимать решения. Она просто тихо уйдёт за ней. Плечи Мириам сжали. Она внезапно увидела перед собой лицо художницы. Лагерта… Лаги… Мириам закричала от ощущения, что её конечности сдавили. Лагерта вела девушку — за собой — в воду.