Паутина чувств.

Наоя Зенин— мокрые спички, которыми ты пытаешься поджечь любовь. Людей вокруг миллиард, а история грустная о вас двоих. Ваши хрупкие линии судьбы кристалликами снежинок хрустнули под резиной чужой подошвы, асфальт испещрен следами толпы, протоптан снег — так причудливо рисуется картина будущего. Ночной Токио тогда был холодно беспощаден. Он утопал в снегу, что белым саваном покрыл город и поля за ним. Огни города манили, неоново-игривые, кругом блажь и ложь. Лопнет лампочка — и из тени хищно потянутся страшные люди, прибирая к рукам. Тебя же, глупого мотылька, всегда манил огонь и плохое не страшило. Ты нарочно опаляла крылья, превозмогала и любила эту боль. И Наою ты тоже полюбила. Была наивная надежда залатать им рану в груди, заполнить пустоту, остыть за его счёт к другому человеку, который прошёл мимо и ранил кинжалом твоё сердце. Вот только ты не знала, что выбрав Наою, ты выбрала большее из зол. Вы как-то схлестнулись колкими фразами в задымлённом ночном клубе, обнажили клыки в оскалах улыбок и остались друг другом довольны. Яркий макияж твоих подруг потускнел, они нервно переглянулись между собой; гордые мужчины рядом с Наоей виновато опустили глаза в пол. Все знали, что он из себя представлял. А он был ещё хуже, чем о нём говорили. Ты не могла отвести взгляд от Зенина. Тебя пьянил успех среди мужчин, ты играючи вертела ими, словно брелоками на тонком пальчике. Глупые мужчины всегда велись на тебя так послушно, заглядывали тебе в рот и под ноги бросались. А Зенин был айсбергом, который намеревался потопить твой Титаник самоуверенности. Сразу утянул в холодное золото своих глаз, поймал тебя в силки своих высказываний. Весь такой благородный, весь такой аристократ голубых кровей. Ни во что тебя не ставил, тебя, простушку, которую он бы как тряпку к ногам бросил. Что он вообще забыл в клубе? Он не вписывался в эту обстановку с дешевыми кожаными диванами, в обивку которых въелся пот, никотин и человеческая грязь. Его жесты кричали о богатстве, слова имели вес, а держался он цинично и гордо. Тебя это так бесило. Он подавал себя так, словно был дорогой коллекционной куколкой, а ты в детстве отрывала своим куклам головы...Красивый, холодный и неприступный, со взглядом, полным презрения ко всему женскому роду, он кипятил твою кровь в венах. ~ Война сердец началась внезапно. Тут и там лилась кровь, все ранения сквозные, страстные речи вдохновляли, а на тайных свиданиях вас тянуло друг к другу, как магнитом. Но Наоя долго не воспринимал тебя всерьёз. — Вроде хороша, но в тебе есть один большой изъян. Ты меня недостойна и в подметки мне не годишься. Бросается острыми словами, а сам вразрез им целует тебя. Сам не знает, чего хочет. — Что же ты тогда со мной водишься? — огрызаешься, как голодная псина. Хочется впиться ноготками в его лицо, чтобы сорвать эту гадкую ухмылку, расцарапать кожу в серпантин. — Играю, сладкая моя. Просто играю, — мурчит возмутитель твоего спокойствия. Огонь битвы не собирался утихать. На поле боя ты была тем воином, который пал на колени перед врагом и, стянув с головы шлем, напоследок посмотрел в красивые глаза своего врага. Любить Наою — это участь бесстрашных или безумных. Ты уворачивалась от обстрела его едкими словами, но попадала под удар кинжалом в ребра. Касания, его чёртовы касания приручили тебя, как дикого зверька. Невероятное сочетание — ведёт осколком стекла по самому живому, вскрывая все нарывы и оставляя уродливые шрамы, поверх них же горячо целует и искренне просит прощения. В этих отношениях ты теряла рассудок. Встречи за закрытыми дверями его спальни — свидания, когда он проявлял свою грязную нежность и требовал того же от тебя. В первый ваш раз горизонт ещё не успел полностью поглотить диск солнца, сад покрылся полутьмой, а в зарослях громко стрекотали цикады. Он сам стянул с тебя кимоно. Скользнул дорогой алый шелк халата по плечам, прохладный ветерок драконом на вышивке коснулся груди и затвердевших сосков. Вскоре стало обычным делом кусать подушку, чтобы заглушить стоны. Дыхание было тяжёлым, кислород перекрыт удушьем. Наоя любил тебя так, будто отпускал свои грехи. Вжимал твою голову в шёлк постели, пока брал тебя сзади, а ты послушно терпела и принимала эту дозу болезненного кайфа. Из его рта непрерывным потоком льётся грязь. Твои позвонки уткнуты в футон, пока холёные мужские руки ползут, как пауки, по твоим бёдрам всё ниже и ниже. Придирчиво ощупывают, ища изъян, но не находят. Тонкая лодышка идеально умещается в обхвате ладонью, и сухие пальцы пробегают по твоим ступням. Сглатываешь слюну, пытаясь сдержаться от хихиканья. Щекотно. Сквозь полумрак спальни видишь, как Наоя сгорбился, склоняясь над твоим ногами, и чувствуешь тёплую влажность языка на своих пальцах ног. Зрачки расширяются, рефлекторно дёргаешь ногой. Наоя раздражённо рычит и хватает тебя за щиколотку, словно пёс, у которого забирают кость. Глядя тебе в глаза, проходит языком по подъёму твоей ступни, а затем опускается ниже, вбирая в рот мизинец, покрытый чуть стёртым розовым лаком. Терпкий мускусно-сладкий вкус взрывает его рецепторы. Ты кривишься, но позволяешь ему выжимать дегенератское наслаждение из своего тела. Кончик языка порхает между пальцами ног, и ты ёрзаешь. Его сбитое дыхание обдувает покрытую слюной кожу. Россыпь мурашек бежит от ступней к бёдрам. Наоя рычит, приподнимая твою ногу, и проходит плоской лопаточкой языка по подошве ступни, слизывая пот. Ты стыдливо прикрываешь лицо руками, слыша шорох его распахиваемого кимоно. Мгновение — и скользкость языка сменяется бархатистой текстурой его члена, прижатого к твоей ступне. Движимая непонятным порывом, ты приближаешь свою вторую ногу к его мужскому естеству, и слегка зажимаешь сочащуюся головку между ступнями, обильно смазанными его слюной. Какая мерзость, но ты это делала. Наркотик, действие которого неприлично короткое. Доза нужна постоянно, а последствия губительны и деструктивны. Вы подсели друг на друга прочно, но побочные эффекты убивали. ~ В сладости голоса Зенина была некая колючесть и парализующий яд. Покорность его пощечиной отпечатывалась на твоей щеке. Наоя не любит твои слёзы, не выносит их вида, но, садист, любит филигранно доводить до них, а потом небрежно просит не выносить ему мозг. Будто бы не он был причиной твоих слёз. А ещё смеет холодно смотреть на бусины твоей горечи, издевательски утирать их большим пальцем, размазывая соль по твоим губам. Хрустальные слёзы на твоих щеках — его возбуждение. — Ну-ну, девочка моя. Слёзы ведь удел слабаков, — шепчет ласково, шлёпая тебя по щекам. — Слабачка моя милая. Весь мир был против Наои в твоей жизни. Подруги отговаривали от встреч, светофоры на пути к нему горели красным; все знаки и символы пытались тебя удержать. На развилке выбора: нормальная жизнь или Наоя. И в последний момент ты добровольно пускаешь по венам яд его слов. Лезешь целоваться, а под его языком бритва, специально для тебя. Берёт от тебя всё, что хочет, а взамен не оставляет ничего, кроме послевкусия оглушительной пустоты. Играя с тобой, он сам заигрался. Загнал себя вместе с жертвой в тупик, наступил в капкан, чьи зубья рвали плоть и ломали кости. Сердце каждый раз нездорово колотилось, когда Наоя видел твои короткие сообщения с просьбой о встрече. Моральный урод, он и над собой измывался, прежде чем ответить тебе согласием. Игрался с тобой, кот с янтарными глазами, загнал обманчиво нежно лапкой тебя, пташку, в клетку, а теперь пугает когтями и клыками. Играя, он сам стал зависимым от этой жестокой игры. ~~~~ Наоя ненавидел признаваться себе в этом, но его просьбы остаться ещё на полчаса позже были искренними — пленительно наблюдать, как расползается по швам его самоуверенность Наоя Зенин сам архитектор своей жизни. Его жизнь — веретено, он крутит нитями, никого не вплетая в новые волокна. Патриот своих убеждений о никчемности женщин, тебя он кидал из стороны в сторону, а себе врал, что любит. Уродливые в своей жестокости отношения, когда калечите друг друга, чтобы было побольнее. Чувства опрокидывали навзничь, разбивали вдребезги и рвали нутро криками, что пора прекращать. И ты уходила раз за разом, а он безмолвно кричал тебе вслед. Слишком гордый, чтобы просить обдумать решение и остаться. Но ты хотя бы посмотри на него напоследок. Бешеная ревность обжигала изнутри, и хотелось жёсткой мочалкой содрать с себя чужие касания — вы слепо забывались в объятиях кого-то другого, прежде чем снова сойтись. — Шлюха, — наконец кидает тебе, захлебываясь злостью, а у самого сердце кровью обливается: кем бы ты ни была, твоё присутствие для Наои уже жизненно необходимо. Под ребрами его что-то хрустнуло — ледяное сердце расщепилось на мелкие кусочки. Как тебе живется без сердца, Наоя? ~~~~ У вашей сказки не было хорошего конца. Ты кричала до хрипоты, что забудешь первой и первой же отпустишь, а потом сама бежала играть с ним в «холодно-горячо». Влажные ресницы стали повседневностью, здоровье скатилось ниже нуля. Ты тихо угасала на глазах от нездоровой любви, а Наоя Зенин цвёл, как сакура в апреле. Сказка ваша стала вскоре притчей, и в ней была одна истина. Ты для него вознаграждение. Он для тебя — урок.