***

Сюзанна неспеша покачивалась в кресле-качалке, глядя на три огромных портрета, висящих на стене напротив. Сперва - портрет ее бабушки Розы, властной, в чем-то даже деспотичной женщины, которой было едва ли не сто лет, когда она, наконец, отошла в мир иной, перед смертью сказав только «Мне надо прилечь на минутку». Однако, минутка растянулась на вечность и теперь ее тело лежит в фамильном склепе, который можно увидеть из окна малой библиотеки в восточном крыле. О, библиотека! Когда-то Сюзанна проводила там часы напролет, но в последние восемь месяцев ей не хотелось читать. Едва она входила в одно из двух помещений (малая библиотека располагалась в восточном крыле, а большая библиотека, где были собраны, в основном, научные книги, соседствовала с бывшей спальней бабушки Розы, самой большой и роскошной) - просторных, уставленных книжными полками, которые заканчивались под самым потолком, пахнущих старыми страницами и высохшими чернилами, - как ей тут же хотелось уйти. Когда она собиралась взять какую-нибудь книгу, она будто ускользала из ее рук, а может, это рука Сюзанны скользила мимо, а тонкие желтоватого цвета пальцы не ухватывали корешок. На втором портрете была изображена ее матушка, более скромная и робкая, чем бабушка, конечно, но очень энергичная. По крайней мере, такой она была в свои молодые и зрелые годы. Ближе к старости Антуанна стала очень рассеянной, вспыльчивой, забывчивой, нервной. Она подписывала бумаги, не глядя на содержание. Она забывала выдать служащим расчет, а потом выписывала чеки на большие, чем полагалось, суммы. Она могла уснуть с зажженной сигаретой и устроить пожар (такое было дважды, пока к ней, в конце концов, не приставили сиделку, которая следила за Антуанной день и ночь). Перед самой смертью Антуанна расплакалась, держа Сюзанну за руку, но не сказала ни слова. Все было ясно и так. Когда-то процветающая компания по добыче угля, которая обеспечивала ее владелицам безбедное существование, а тысячам простых людей давала рабочие места, пришла в убыток. Вернее, разорилась. Разорилась по вине Антуанны, которая за несколько лет болезни разрушила все, что ее предки создавали долгие десятилетия. Конечно, она винила себя в этом, но не могла передать управление компанией дочери, потому что опасалась, что меланхоличная и склонная впадать в депрессии Сюзанна не выдержит весь тот груз ответственности, который полагается нести главе. Может быть, Сюзанна и не выдержала бы, кто знает? Хуже она вряд ли сделала бы. Однажды она услышала, как экономка, которая вела хозяйство в поместье почти сорок лет, шепнула поварихе, мол, компания обречена. Впрочем, как и все семейство Пуартье. Что ж, в семье Сюзанны все так или иначе страдали от душевных недугов, но ведь смогли же они как-то держаться на плаву столько лет! Тогда Сюзанна очень разозлилась на экономку и даже передала ее слова матери, но сейчас... Сейчас она бы заглянула в глаза той седой, пухлой и румяной женщине и сказала бы: «Люсиль, Вы правы. Вы всегда правы в таких вещах». На третьем портрете была сама Сюзанна. Сколько же лет ей исполнилось на момент написания? Кажется, около тридцати? Женщина в самом расцвете сил, как говорили. Физически - несомненно. Она была крепко сложенной, хоть и невысокой, с мускулистыми ногами, выдававшими в ней любительницу долгих пеших прогулок и верховой езды, с пронзительным, пусть и немного тяжелым, взглядом темно-серых глаз. Но, если речь пойдет о расцвете сил душевных, то пойдет речь точно не о Сюзанне. К тридцати она уже ощущала некое душевное увядание, упадок, опустошение... Ее психика казалась ей самой клочком подожженной бумаги. Когда-то это была красивая бумага для написания писем, какой пользовались все женщины ее семьи, бледно-голубая, украшенная по четырем углам витиеватым узором из тюльпанов белых и красных цветов. А потом к этой бумаге подносили спичку и поджигали и вот она сморщивалась, трещала, сгибалась, чернела, обугливалась, превращалась в пепел и скомканное нечто, далекое от той изящной прелести, какой была когда-то. Сейчас Сюзанне было пятьдесят шесть... В дверь постучали. Сюзанна резко выпрямилась и напустила на себя вид, какой подобает иметь всякой уважающей себя аристократке, пусть и обедневшей. -Матильда, это ты? Входи! - сказала она громко и четко. Разумеется, это была Матильда. Кроме нее, в доме больше не было прислуги. Матильда была молодой женщиной двадцати восьми лет, служила у Пуартье с двадцати двух. Она была незаметной, невзрачной и тихой. А еще, Матильда была слепой. На службу в качестве помощницы то поварихи, то садовницы, то горничной, то еще кого-то, ее взяли лишь потому, что и ее мать верой и правдой служила Пуартье и была близко знакома с Антуанной, для которой являлась кем-то вроде фрейлины и наперсницы в одном лице. Мать Матильды сокрушалась по поводу того, что слепой девочке будет непросто найти, чем зарабатывать на жизнь, потому Антуанна любезно предложила ей место. И даже в своем завещании указала, что Матильду нельзя увольнять до тех пор, пока она сама не захочет уйти. В целом, все были довольны услужливой и спокойной девушкой, если бы не один ее недостаток. В присутствии Матильды его называли «сверхчувствительностью», но за глаза - то «сумасшествием», то «выкидонами», то «попыткой привлечь к себе внимание», то еще Богиня знает как. Называния были от насмешливых до откровенно оскорбительных. Матильда наверняка знала об этом, но ей, казалось, было все равно. -Она меня пугает, - шептал мальчишка-посыльный, пока экономка отсчитывала ему монеты за доставленные покупки. -Она пугает нас всех, - встревала одна из служанок, та, которая любила поболтать и посплетничать. -Она очень странная девушка, но вреда от нее никакого, - одергивала их экономка. -Это правда, что наша Матильда видит призраков? - спрашивала в иной раз горничная, натирая перила парадной лестницы до блеска. -Фу ты, Мэри, как она может видеть? Она же слепа, как летучая мышь! - смеялась ее подруга, вторая горничная, которая ловко орудовала щеткой и сметала пыль с полок с фарфоровыми фигурками. -Говорят, что у слепых обостряются другие чувства, - не унималась Мэри, - Знаешь, Кэтрин, может быть, она и впрямь что-то ощущает? Потустороннее присутствие... Не просто же так она вдруг замирает и словно прислушивается! Или начинает вдруг с кем-то говорить шепотом, а рядом-то и нет никого! Или вот она мне однажды сказала, мол, «им» не нравится, когда я убираюсь в дальней гардеробной и насвистываю. Так и сказала! А откуда ей знать, что я насвистываю именно тогда, когда убираюсь там? -Да потому что твой свист слышит весь второй этаж! - усмехнулась Кэтрин, - Из-за вот этих вот сводов тут такая акустика, что даже шепот звучит как гром. Матильда могла просто подшутить над тобой или напугать специально. -Да ведь мне и самой иногда кажется, что мне в шею сзади кто-то дышит... -А ты отрасти волосы. Матильда скользнула в комнату, прижимая к ребрам маленький поднос, на котором дымилась яичница из двух яиц и лежал разрезанный пополам персик. Чашка с успокоительным чаем занимала свое привычное место. Второй рукой Матильда трогательно шарила вокруг себя, чтобы ненароком не налететь на что-нибудь. -Я принесла Вам ланч, госпожа, - сказала Матильда шелестящим голосом. Если таким голосом рассказывать байки о призраках, то они и вправду будут потом везде мерещиться. -Но я не просила, - ответила Сюзанна, - Почему ты все время приносишь мне еду, когда я не прошу? Я не голодна! -Вы никогда не голодны, - заметила Матильда спокойно. Она всегда говорила, не боясь обидеть или разозлить. И с другой прислугой (когда они еще были в поместье), и с семейством Пуартье Матильда говорила одинаково, будто бы ей было все равно, кто перед ней - кухарка или сама королева. -Еще бы! Посмотри, в какой разрухе я живу, - пожаловалась Сюзанна, - Всякий аппетит пропадет. Мне бы так хотелось починить музыкальный зал. Помнишь музыкальный зал, Матильда? -Конечно, госпожа, - ответила та, расставляя на низком столике еду. -Сейчас там нет целой стены. Конечно, очень красиво виден наш сад, но как можно играть, когда того и гляди обвалится пол или потолок? Да и все инструменты расстроены или сломаны... Моя мама так хорошо играла на арфе! А теперь там нет шести струн. Знаешь, я пыталась сесть за клавесин, но у него что-то с клавишами. Я нажимаю на них, а они не надавливаются, понимаешь? Ох, Матильда, дорогая, если бы ты только могла чинить клавесины! -К сожалению, я не могу, - сказала Матильда, выпрямляясь, - Я оставлю еду тут, ешьте скорее, пока не остыло. -Но я не голодна! -Может быть, Вы проголодаетесь, - Матильда пожала плечами и тенью вышла в коридор, пальцы одной ее руки скользили по стене. Вот уж и правду странная! Сюзанна проводила ее взглядом и вздохнула. Иногда Матильда ее раздражала, особенно когда она, не спросив, приносила еду или разжигала камин. «Я не голодна», «Мне не холодно», отвечала Сюзанна, но Матильда делала все по-своему, а для прислуги это недопустимо. А еще она заперла одну комнату в восточном крыле, заколотив дверь досками. «Лучше Вам туда не ходить», - упрямо сказала Матильда, - «Там нет ничего интересного, все вещи я оттуда вынесла, а потолок вот-вот рухнет. Вы же не хотите, чтобы на Вас рухнул потолок, госпожа?» С другой стороны... После того, как часть поместья обрушилась, компания обанкротилась, а денег едва хватало на еду и какие-то мелочи, все остальные служащие поместья просто покинули его, некоторые даже не требовали расчет, а просто уходили. Они оставили разрушенное поместье, а вместе с ним оставили опустошенную Сюзанну. Но не Матильда. Она, как верная шелти , оставалась рядом со своей госпожой, исправно приносила ей завтрак, ланч, обед и ужин, пусть и совсем простые, исправно разжигала и тушила камин, зажигала и тушила свечи (электричество отключили за неуплату), согревала воду, складывала стопочкой свежие полотенца и простыни. И не получала за это денег. Сюзанна не понимала, почему Матильда остается такой преданной, но ни разу за все эти восемь месяцев не спрашивала ее. Впрочем, они почти не разговаривали. Иногда Матильда была сама не своя, становилась совсем уж несчастной, рассеянной и глаза ее краснели от слез, но и тогда Сюзанна молчала. Просто не знала, что сказать. Матильда скрашивала дни Сюзанны одним своим присутствием. Впервые за всю жизнь женщина ощущала скуку. Ей было нечего делать. Она не читала, она не занималась музыкой, не писала писем, не выезжала верхом. Гуляла она лишь в саду, который пришел в запустение уже давно, да и то, едва она ступала за порог, как что-то тянуло ее обратно. Все свое свободное время Сюзанна проводила в праздношатаниях, ходя по длинным коридорам поместья, заглядывая в еще уцелевшие комнаты и пытаясь что-нибудь вспомнить о былой жизни. Воспоминания были приятными, но, учитывая ее нынешнее положение, скорее огорчали, чем радовали. Сюзанна ощущала себя ненастоящей, неживой. Словно все вокруг было не более, чем декорацией, которую можно сменить, да вот отчего-то не получается. Она не стала есть свой ланч, потому что не была голодна. Вместо этого Сюзанна пошла вновь бродить по коридорам, разглядывая портреты на стенах и изображения семейного герба Пуартье, который встречался тут и там: на стенах, на скатертях, на блюдах, над входами в большие залы... Щит с двумя перевитыми тюльпанами, белым и красным, а внизу надпись на сауте , означающая «Начинай снова до тех пор, пока не станешь великой». Когда Сюзанна вернулась в комнату, где проводила большую часть времени, тарелки с яичницей, персика и чашки с напитком уже не было. Видимо, Матильда унесла все это, обнаружив, что ее госпожа, как всегда, не притронулась к еде. Сюзанна не расстраивалась, она все равно не собиралась есть... Вечером, когда она лежала в кровати, с одной стороны закрытая от всего мира полуистлевшим балдахином, Матильда постучала в дверь, (хотя из-за сломанных петель дверь почти не закрывалась), а затем почти сразу вошла, совершая привычный ритуал. Она несла на маленькой тарелке хлеб, намазанный тонким слоем масла и джема и очередную чашку с успокоительным отваром. -Зачем ты поишь меня этой дрянью? - спросила Сюзанна недовольно, пока Матильда ставила все на прикроватный столик, - Ты что, намекаешь на мою нервозность? Разве я нервная по-твоему, Матильда? Разве я кричу, размахиваю руками, бегаю из угла в угол, как бешенная собачонка? Разве я бросаю в тебя предметы или, может быть, нападаю на тебя с кулаками? Матильда вздохнула: -Мама мне говорила, что отвар из трав никогда никому не принесет вреда. Может быть, Вам станет от него чуточку веселее. От Сюзанны не скрылось, что глаза Матильды снова красные, будто весь вечер она рыдала. -Мне кажется, - вдруг обронила Сюзанна, - что это тебе стоит пить такой отвар чаще. Ты совсем невеселая. -Как и Вы. -Мне просто скучно. А тебе что? Плохо? Послушай, Матильда, тебя ведь тут никто не держит. Если ты не хочешь... -Я Вас не брошу, и не подумайте. И плачу я вовсе не потому, что мне тут плохо. Конечно, поместье почти разрушено, но у нас есть несколько комнат. И я поддерживаю тепло и готовлю еду... Но я не могу Вас оставить одну... Мне нужно Вам помочь... Сюзанна поджала губы и промолчала. Матильда ощутила странное напряжение и тоже замолчала. Оставила все, что принесла, а потом слегка поклонилась и, чуть помедлив, ушла. Вот почему ее все время называли гиперчувствительной... Сюзанна откинулась на подушки и вздохнула. Ну, что с нее взять? Видимо, Матильда тоже имеет какое-то душевное расстройство, видимо, она понимает свою госпожу, вот и остается подле нее. Из жалости ли? Сюзанна быстро отбросила эту мысль. Нет, жалость она не любила. Пусть жалеют раненных пташек и голодных котят, но не ее. У Сюзанны еще осталась гордость. Она отчаянно хотела быть сильной, значимой, ощутимой. Она отчаянно хотела... быть. Когда Сюзанна погрузилась в свой сон без сновидений, Матильда вошла в комнату снова, беззвучно ступая по одному из немногих сохранившихся ковров. Она осторожно нащупала ломтик хлеба, оставленный на прикроватном столике, чашку с уже остывшим отваром, взяла все это в руки без единого звука и медленно вышла. Едва очутившись в коридоре, Матильда съела хлеб, быстро, нервно, как мышка, которая опасалась, что ее вот-вот поймают, облизывая пальцы от масла и джема и стараясь не рассыпать крошки на пол. Потом почти залпом выпила успокоительный отвар. И так каждый раз. Скромные завтрак, ланч, обед и ужин (если это можно было назвать ужином) Матильда съедала сама. Конечно, только после того, как предложит своей госпоже и получит четкий отказ, а потом убедится, что еда на своих местах. Она знала, что Сюзанна все равно не будет есть. Камин Матильда разжигала тоже только для себя. Была поздняя осень, несмотря на то, что они жили на Юге, все равно прохлада ощущалась. Разумеется, Сюзанне было все равно, но вот Матильда, которая была тощая и легко простужалась, не хотела мерзнуть. Да и успокоительный отвар предназначался самой Матильде... Мама всегда говорила ей: «Дорогая, все эти призраки только в твоей голове. У тебя просто бурное воображение. Вот, выпей, тебе станет спокойнее и все эти фантазмы испарятся». Почему же тогда эта фантазма не испарялась? Почему же тогда Сюзанна все еще была привязана к этому проклятому поместью, почему она не уподобилась своей бабушке Розе, своей матери Антуанне? Они просто пронеслись приятным холодком по залам и комнатам, дотрагиваясь до Матильды, ероша ее волосы, шурша ее рубашкой, а потом устремлялись туда, куда живым дорога закрыта. Матильда была их маяком, маяком всех призрачных скиталиц, потому что она одним лишь кивком головы могла подсказать им верное направление. Они, осознавшие свою смерть, потерянные и напуганные, устремлялись к ней как мотыльки к лампе, а Матильда направляла их, ощущая (она сама не понимала, как именно), куда им нужно лететь, чтобы попасть в другой мир. Но Сюзанна... Это ведь именно Матильда восемь месяцев назад обнаружила ее мертвой, отравившейся лауданумом , скорее всего, специально. Это она сообщила экономке, что что-то не так. Это она накрыла тело пледом до приезда коронерши и отгоняла любопытную прислугу, стоя в дверном проеме, словно стражница. Это она, Матильда! Слепая Матильда, которая всегда чувствовала присутствие призраков. Матильда, которая сама путалась в четырех стенах, будучи незрячей, но всегда могла указать верное направление заблудившимся душам. Матильда, которая чувствовала себя опустошенной, измотанной, усталой, несчастной от этого проклятия. Матильда, которая однажды расскажет своей госпоже о том, что она мертва и проводит ее дух к тому месту, откуда она сможет отправиться к своим родственницам. Однажды. Когда они обе будут готовы.