1

      Том лежал на узкой койке, слушая, как вдалеке гремят огнестрелы. В приюте Вула окна всегда были плотно закрыты, но тонкие стены не могли скрыть тревожный гул, который казался ближе с каждым днем. В комнате пахло сыростью и старой тканью, а воздух был тяжелым, как и все это место, где за каждым взглядом следовал приговор, за каждым шепотом — презрение. Детям говорили, что надо молиться за спасение, но Том знал, что никто не придет его спасать. В этой тишине, полной приглушенных вздохов и чужих страхов, он учился прятать свой гнев и боль, словно клад, который когда-нибудь выведет его из этой темной, запертой клетки.       Он уже закончил второй курс Хогвартса, став полноправным третьекурсником. Он смог справиться с нападками слизеринцев, смог забыть их терзающие разум слова о грязной крови и жалком происхождении. Смог доказать, что не принадлежит их миру: он нечто высшее, почти сакральное.       Он усмехнулся мысли о том, что не принадлежит вообще никакому миру. Он был лишним везде. И в приюте жалких магглов, и в величайшей школе чародейства и волшебства в Европе. Он учится там же, где учился и преподает Альбус Дамблдор, он делит спальню с выродками древнейших магических семей, он, черт возьми, учится на том же факультете, где учился сам Мерлин. И даже обладая невероятной силой, обладая родословной, о которой могли только мечтать многие слизеринцы, он остается лишним. Интересно, он лишний, потому что сильный, или сильный, потому что лишний?       Он хмыкает, закутавшись в тонкий плед сильнее. Лето в Англии выдалось тёплым, но холодные стены Вула, казалось, никогда не смогли бы согреть живущих там сирот. Он засыпает, убаюканный недобрыми мыслями. ***       Том проснулся от пронзительного, нестерпимого воя сирены, что разлился над мрачными корпусами приюта. Сначала он подумал, что это лишь продолжение одного из его ночных кошмаров, но звук лишь нарастал, отзываясь болью в висках. Сирена становилась всё громче, пока стены, казалось, не начали дрожать от ее крика. Он сел на кровати резко, будто пружина сработала внутри него, и сразу заметил, как вокруг забегали другие дети, как в суматохе одна за другой заскрипели двери комнат.       — Подъем! — голос миссис Коул прорезал шум и суету, звучал хрипло, как всегда, но в нём теперь было что-то едва уловимо дрожащее. — Все вставайте немедленно! Бомбардировка!       Она вошла в комнату мальчиков, быстро оглядываясь, будто делая перекличку про себя. В глазах ее был страх, хотя за годы работы в приюте она давно научилась не привязываться к этим детям.       — Реддл, что ты сидишь?! — зло бросила она, заметив, что Том не двинулся с места.       Её голос вернул его в реальность, и он нехотя встал. Том давно уже знал, что эта женщина терпеть его не могла. Он чувствовал это по её взглядам, по едва заметному прищуру её глаз, когда она раздавала порции ужина и старалась, чтобы его порция оказалась самой маленькой. Том прекрасно знал — и даже с какого-то момента наслаждался — тем, как взрослые его избегали, как относились к нему с холодком и недоверием. Он был другим, и им это не нравилось. И миссис Коул особенно. Возможно, она что-то подозревала, особенно после того, как к ним несколько лет заявился Дамблдор, хотя никогда не говорила об этом вслух.       Билли Стаббс, угрюмый мальчишка с волосами, свалявшимися от грязи, стоял у выхода из комнаты, раздраженно оглядываясь на Тома.       — Давай уже, Реддл, — выплюнул он, — Тебя как всегда приходится ждать.       Том, едва бросив на него взгляд, сжал кулаки, борясь с искушением показать этому болвану, кто из них двоих действительно достоин страха. Но Билли был не просто противным: он был из тех детей, которые чувствовали слабость других и не преминули бы воспользоваться этим. Том решил, что время для расплаты еще придет. Сейчас же он спокойно зашагал к двери, стараясь не обращать внимания на напряженные лица своих ровесников.       Коридоры приюта были полны паники и беспорядка. Дети толкались, обгоняя друг друга на пути в подвал. Кто-то плакал, кто-то пытался шепотом успокаивать младших. Том шагал ровно, сдержанно, с непоколебимой уверенностью, которую давно выучил, словно щит, скрывающий истинные мысли. На свои дрожащие пальцы он предпочитал не обращать внимание.       Они спустились в подвал, где пол был вымощен старым камнем, а стены покрыты трещинами. Том всегда ненавидел это место, холодное, сырое, с едким запахом земли и сырости, хотя он впервые находится здесь по назначению. Миссис Коул быстро пересчитала детей, кивнув себе, что все на месте, и громко приказала им сесть вдоль стен и затихнуть.       Том нашел место подальше от остальных и прислонился к стене, наблюдая за тем, как Билли исподтишка посматривает на него с другой стороны подвала. В глазах мальчишки было что-то вроде страха, но смешанного с привычной ненавистью, как если бы бомбардировка сейчас волновала его меньше, чем сам факт, что рядом с ним оказался Том Реддл.       Свет фонарей, которые миссис Коул установила вдоль стен, мерцал, оставляя едва заметные тени на лицах детей. Они выглядели растерянными, беззащитными, и Том хотел бы чувствовать себя иначе, но не мог. Дрожь перешла от пальцев ко всему телу, и его незаметно потрясывало. Холодно, видимо. Надо было взять плед.       Он вслушивается в происходящее там, наверху, пытаясь абстрагироваться от рёва и жалоб детей, режущих уши. Он утыкается лбом в коленки, не скрытые тканью шорт. В книгах он читал, что такое бомбардировка, даже видел заголовки в газетах, которые миссис Коул иногда забывала в столовой, но впервые ощущает на себе, что это такое.       Том держит лицо, хотя вся его организация хрупко пошатывалась внутри, и он понимал — подойдёт кто, и все рухнет. Сердце заходилось в бешеном ритме, голова словно трещала по швам от навязчивых мыслей.       Смерть. Он может умереть. Волей чужеземцев он может лишиться своей жалкой жизни, за которую так отчаянно цеплялся, сколько себя помнит. Том не верит в Бога, но всё-таки ему отчего-то вдруг захотелось помолиться.       Сквозь тяжёлый влажный воздух подвала вдруг доносится гул, похожий на раскаты далёкого грома, но зловещий и тяжёлый, как будто сам воздух сжимается в ожидании удара. Сбившиеся в плотную кучку дети плачут, прерывисто всхлипывая, замирая на мгновение, когда раздаётся особенно громкий взрыв. Стены подвала дрожат, крошится штукатурка, с потолка сыплется пыль, обволакивая всех тонким серым облаком. Каждый раз, когда грохот становится ближе, Том ощущает, как по его телу пробегают ледяные волны ужаса, словно бомба вот-вот упадет прямо на него, сотрёт его с лица земли. Но вот совсем рядом раздаётся оглушительный взрыв — звук бьёт по ушам, оставляя тягучий звон. На мгновение дети замирают, перестав даже плакать, а затем вновь начинают рыдать, но теперь с новой силой, громче и пронзительнее, хватаясь друг за друга. Он часто, но тихо дышит, вцепляясь в ночную рубашку, и — не может такого быть! — чувствует, как пропитывает ткань влагой. Две одинокие слезы, — по одной на каждый глаз — соленые на вкус, предательски сбежали по щекам. Том хмурит брови и зарывается руками в волосы, пока в ушах до сих пор звенело от силы удара, раздавшегося совсем рядом. ***       Пару часов спустя, когда миссис Коул убедилась, что немцы улетели, а сироты почти успокоились, они решились выйти наружу. Взрыв, прозвучавший рядом, наверняка разрушил большую часть зданий в переулке в паре километрах отсюда.       Он замыкает цепочку из детей, шагая привычно тихо и незаметно. Голова была пуста, её даже не занимали мысли о магии и вселенской несправедливости, о почти-мольбах директору Диппету о том, чтобы он оставил его в безопасном Хогвартсе. Он просто шёл вперед, уперевшись стеклянным взглядом в спину одной из воспитательниц.       Он бы и шёл так дальше, но девичий заглушенный визг вышвырнул его из пустых мыслей. Он медленно поворачивает голову, куда смотрела крикливая девочка, и время для него будто остановилось.       Густой дым накрыл узкую улицу, но как бы он не старался, скрыть ужасное не смог. Перед ним, среди обломков и остатков разбросанных вещей, лежало тело, или, точнее, то, что от него осталось. Женщина — он едва узнал её по осколкам платья, напоминавшим об этом — лежала неестественно искривлённой, словно кукла, разорванная ребёнком в припадке злобы.       Её руки, ноги, лицо — всё было покрыто порезами, кровь медленно впитывалась в грязную землю. Том смотрел на это с холодной апатией, но в его душе просыпалось что-то действительно острое и тёмное. Все детские обиды, насмешки, унижения и боль, которые он терпел, всплыли в его памяти, но сейчас казались ничтожными перед лицом этой безжалостной силы, уничтожающей всё вокруг. В его уме вдруг чётко сложилась одна мысль: этот мир погружён в бесконечную, уродливую жестокость. И выжить, завоевать его, можно только одним способом — стать сильнее, чем все вокруг.       В этот момент он почувствовал странную пустоту внутри. Больше не было страха или жалости, как если бы душа его, закалившись в холодной стали, отказалась принимать эту слабость. Том осознал, что никакие уговоры, добрые поступки или просьбы не спасут его в таком мире. Здесь власть принадлежит тем, кто достаточно силён, чтобы держать её. Он смотрел на изувеченное тело женщины и понимал: чтобы больше никогда не чувствовать себя маленьким и уязвимым, он должен сам стать носителем той силы, которая могла бы защитить и разрушить.       Он провёл рукой по карману, где лежала палочка — его единственный способ доказать себе, что он не так беспомощен, как остальные. Магия — вот его истинное оружие, путь к свободе и власти, что, в отличие от оружия обычных людей, подчиняется только ему. Взгляд его стал твёрдым, почти фанатичным: теперь он знал, что никогда не позволит себе быть слабым, никчёмным и зависимым от чужой прихоти. Этот случай, это бесформенное тело, обагрённое кровью, словно запечатлело в нём клятву — он станет тем, кто повелевает страхом, а не тем, кто поддается ему.