I

***      Над головой шустро пролетела пуля. Ватсон и глазом не моргнул, сосредоточенно перевязывая рану сослуживца с автоматом у себя на плече. Вот он и снова здесь, в месте, которое и нашло ему дом в Лондоне. В месте, где он получил ранение в плечо. В месте, привёдшем его к самой лучшей жизни, которая теперь превратилась в прах. Шерлок Холмс решил закончить всё месяц назад, ничего у друга не спросив. Он не предупредил его, не дал ни единого намёка на то, что должно в скором времени произойти. Не дал возможности хотя бы немного подготовиться, чтобы потом не разрываться на части от невыносимой боли. Умнейший детектив королевства решил убить себя, ничего ни у кого не спросив, ведь он сам знал, что для него лучше. Джону хотелось выть. После того заполучного прыжка он не мог нормально существовать. У него нарушился сон, он толком не ел, не выходил из своей комнаты и вообще ни с кем не контактировал. Его жизнь в момент сожгли до тла, его самого растоптали как жалкую букашку, словно он ничего никогда не стоил. Это было больно, невыносимо, больнее чем пуля в плечо. Мужчина задумывался о самоубийстве каждый день. Он не видел смысла жить, раз он не получал от неё радости. А его единственная радость разбилась насмерть, утопая в собственной крови. У Ватсона было такое маниакальное, безудержное желание пустить пулю в висок, что ему становилось страшно. Он не ходил к психологу, которого советовали друзья, видя состояние доктора, он вообще ни с кем не хотел разговаривать. И то было опасно. Возможно, всё бы случилось так, как хотел того Ватсон, однако всё изменилось после встречи с командиром роты, который каким-то чудом оказался в продуктовом магазине в девять вечера у Мариленбом-стрит. Командир предложил как бы к слову снова вернуться в строй и явно совсем не ожидал, что Джон согласится в тот же миг. Состояние глубокой депрессии, как называли это и друзья, и психологи, к которым те обращались вместо самого Ватсона, сжирало его и в скором времени ничего не оставило бы, так пусть Джон хоть немного принесёт пользу, пусть и в войне на истощение, которая длится уже более десятка лет.       Совсем рядом раздался оглушающе громкий взрыв. Было немного неприятно для барабанных перепонок, но доктор успешно завершил свою работу, дальше отправив парня по рукам прямиком в военный госпиталь, а сам уже полностью взялся за оружие. Солнце сильно пекло, а песок уже забрался в лёгкие. С лица стекал пот, который периодически приходилось смахивать, чтобы не препятствовал видению. Талибы не давали передышки, обстрелы были ежеминутными, с периодическими редкими перерывами. Взрыв снова раздался уже за спиной, в самом тылу, заставив Ватсона упасть на землю и прикрыть голову руками. Он злился; нужно было следить за свистом снаряда, чтобы не быть списанным со счетов раньше времени, однако он витал в своих мыслях, совсем не следя за ходом боя, и это было недопустимо для солдата. Вскоре под крик комнадира соседнего батальона: «Дави их!», началась перестрелка. Джон без промедления наводил оружие на бежащего впереди с таким же оружием человека, который пал вскоре после спуска курка. Мужчина как лечил, так и убивал без раздумий, попутно пригинаясь к земле, чтобы не получить пулю в лоб. Раздавались крики и хрипы людей. Конечно, пулю получать больно, как и не ощущать оторванную после взрыва ногу, однако Джон ничего из этого не замечал. В душе происходил ураган, мешающий дышать и держать глаза открытыми, чтобы не умереть в эту же секунду. Его сердце, казалось, могло взорваться в любой момент. Каждый прожитый час приносил страдания, и если рану можно залатать, то с душой ничего не сделаешь, и ты только носишь эту пульсирующую точку в груди, ощущая, как та бьёт и бьёт, в желании открыть фонтан из крови прямо на песок. Ватсона хотели уничтожить. Шерлок, видимо, проводил какой-то свой эксперимент, спрыгнув с крыши и в тот же момент засадив под сердце Ватсона собственноручно созданное устройство, отравляющее организм с каждым ударом, наблюдая, какой же будет итог и насколько солдата хватит. И Джону оставалось только продолжать делать тяжёлые вдохи и терпеть. Зачем-то продолжать гонять кровь по организму, а не выпустить её на волю, чтобы та разлилась пятном по округе. Уже не вспоминались ни миссис Хадсон, ни Лестрейд, ни старший брат лучшего друга. Всё завертелось в круговороте цветных пятен, в основном состоявших из всех оттенков бордового, стирая все тёплые моменты жизни, происходившие до. Джон продолжал стрелять, не видя. Он не ощутил, как пуля прошла через его уже травмированное при прошлом сражении плечо, а затем другая застряла где-то в животе, оставляя после себя чёрное пятно на форме. Ватсон издал хрип, чувствуя, как со рта начало что-то течь. Руки дрогнули и медленно опустили автомат, который упал с глухим стуком. Кто-то в один момент стал придерживать его за плечи. Кажется, отряд пошёл в атаку. Зашуршал песок, армейские ботинки так и мелькали перед взором, а доктор уже лежал на земле, прижимая руку к пульсирующей ране, из которой продолжала толчками выходить кровь. Сегодня небо необыкновенно чистое, при взгляде на него солнце причиняло боль, но солдат продолжал смотреть. Свист снаряда. Снова. Но Джон уже не слышал. Он перевёл взгляд на неясную фигуру, склонившуюся над ним. Волосы кудряшками закручивались на концах, лучи проникали сквозь них, давая доктору чёткость при их рассмотрении. Сухие губы растянулись в слабой улыбке. Шерлок, это точно был он. Джон знал, что тот никуда от друга не денется. Ватсон его даже на том свете достанет и будет продолжать помогать раскрывать дела, пусть немного и в ином месте от Лондона.       — Ужин? — спросил знакомый баритон, а солдат не ответил, лишь прикрыл глаза, надеясь, что друг воспримет это за согласие.       Он ужасно проголодался.