Пролог: с нетерпением тебя жду

      В небольшой пекарне в самом центре Бруклина было сегодня как никогда многолюдно и суетно: несмотря на то что сейчас не ранее утро, очередь выдалась огромнейшая, а весь ассортимент с прилавка уменьшался можно сказать с каждой секундой. Хелен стояла позади слишком импозантной, чересчур надушенной женщины в возрасте, то и дело выглядывая из-за её плеча, чтобы постараться разглядеть, остались ли ещё её любимые шоколадные пончики. Стоило только раз попробовать это сладкое чудо, и теперь у девушки просто не хватало силы воли чтобы ограничить себя в поедании мучного, так ещё и такого приторного кондитерского изделия. Сколько себя помнила, её всегда в детстве пыталась ограничивать во всём мать и в этих своих ограничениях просто не знала меры. Вопреки расхожим ожиданиям, у девушки вовсе не было тёплых воспоминаний, связаных с этой женщиной и это только радовало Хелен которая все эти бесконечно долгие годы старалась любыми способами вычеркнуть её из своих воспоминаний и жизни в целом. Слишком много плохого и скверного нёс в себе этот казалось бы святой образ для все ещё хрупкой, надломленной психики и столь же нестабильной душевной организации юной девушки. А вот самым любимым и единственным родным человеком для неё был папа, которого она любила до безумия. С ним у неё были тёплые, трепетные взаимоотношения и взаимопонимание во всех смыслах. Он всегда был рядом, помогал, поддерживал, оберегал и души не чаял до тех пор, пока с ним ни произошёл несчастный случай. Для двенадцатилетней Хелен, это стало настоящим ударом, потерей смысла едва начавшейся жизни, вместе с жутким пониманием того что осталась совсем совсем одна. Хотя несмотря ни на что рядом были самые что ни на есть надёжные, столь же близкие люди, которых Хелен тоже считала и по праву могла назвать родными: сестра папы — тётя Катрин, его друзья — дядя Нино и дядя Роже, а ещё дядя Руди, который был для папы пожалуй самым близким другом немного больше в полном понимании это этого слова. Намного ближе, однако папа так и не узнал об этом. Всем им девушка была безгранично благодарна, ведь каждый из них всегда отдавал ей частичку своей души, искренне желая хоть немного избавить от горя и боли трагедии, давая ей почувствовать тепло, ласку и заботу, чтобы она не ощущала себя обделённой. Пусть конечно не так, как это делал бы папа, но всё же. Она очень тяжело переживала трагедию, которую отчаянно оплакивала до сих пор, и с возрастом даже после того, как она сменила обстановку родного Парижа на скромный, но оживленный гомон улиц Бруклина, её боль никуда не ушла. Оставалась с ней, билась вместе с сердцем, но Хелен только лишь с упоением лелеяла то, что у неё осталось, только бы память о папе никогда не покидала. Та боль и была её памятью. В ином случае, она просто сошла бы с ума, впрочем девушка не была уверена, что временами остаётся в рассудке, хотя это даже очень помогало. Возвращаясь взглядом на любимые пончики, аккуратно выложенные на белоснежно чистой полке, Хелен довольно, мысленно кивнула сама себе — она не привыкла себя ограничивать в том, что так сильно любила и без чего просто не могла жить. Да и не хотела так как была убеждена в том, что за фигурой следить ей без надобности. Перед ней оставалось всего два человека, а ею уже овладевало понемногу праведное негодование. То и дело нервно посматривая на свои наручные часы — самые дорогие сердцу от того, что принадлежали папе, Хелен хмурилась, покусывала при этом нижнюю губу, время от времени устремляя уничижительный взгляд в сторону совсем уж нерасторопных посетителей тогда как сама она просто отчаянно, немилосердно опаздывала. Совсем не так она планировала начать рабочий день, даже заблаговременно вышла из дома, чтобы успеть забежать за пончиками и свежим кофе для своего старшего товарища — детектива Стэна. Хоть он и не просит её ни о чём, но Хелен очень, просто до жути хотелось заботиться о нём, выполнять абсолютно любые поручения как связанные с работой, так и не совсем. Жаль только что в основном были рабочие моменты, которые детектив мог доверить своей подчинённой, однако и их было не сказать, чтобы очень много. Это вовсе не от того что мужчина ей не доверял настолько, чтобы подпускать к себе ближе чем положено или же имел конкретно против неё что либо — нет, Хелен буквально всей своей кожей ощущала что детектив… Себастиан, про себя она называла его именно так, относится к ней по своему тепло, пусть и суховато, даже можно сказать что порою безразлично, и от этого было горько. Однако это вовсе не мешало девушке заботиться о нем, присматривать издалека, следить чтобы слишком не засиживался на работе, выключать его настольную лампу и зашторивать окна, если все-таки у Себастиана случались такие вот ночёвки прямо за столом. Он конечно не замечает, недовольно ворчит о том, что не нуждается в присмотре, отмахивается всегда подчёркивая при этом, что нуждается не в наседке, а в одиночестве, наедине с самим собой. Хелен же прекрасно понимала его состояние, ведь уже довольно долгое время Себастиан находился в депрессии, был подвержен перепадам настроения и тревожности, которую не гнушался упорно заливать алкоголем и Хелен только оставалось переживать о том, а спит ли он как следует? По всему выходило, что нет, ведь зачастую на работе она наблюдала за ним и его позами втечение дня, замечая как он напряжён, особенно сидя за столом. Он нуждался в массаже, Хелен внутренне содрогалась стоило только представить, что каждый нерв у него натянут словно канат, так хотелось помочь, но мужчина ещё сильнее раздражался, а ей вовсе не хотелось быть причиной его дурного настроения. Он очень устал. Устал от рутины, работы, людей, которые его окружали — устал от жизни и это угнетенное состояние исходило от Себастиана тяжёлым шлейфом за версту. Кто нибудь другой наверняка бы не выдержал или же просто безразлично оставил все попытки, однако Хелен стоически переносила перепады настроения вместе с нервными качелями, только бы быть рядом с Себастианом. Этот мужчина с невероятно усталым, тяжёлым взглядом, лучиками морщинок в уголках серо-голубых глаз, в которых казалось поселилась зима и редкой проседью в длинных, до лопаток, слегка вьющихся волосах и затяжной депрессией, сам того не осознавая дотронулся до бьющегося через раз девичьего сердца и сумел вдохнуть в него живительную капельку силы вместе с казалось бы давно похороненным умением любить. Да, Хелен давно любит Себастиана так сильно, так жертвенно и параноидально, одновременно тихонечко и безмолвно, что иногда надышаться не может от понимания того, что вновь дарит свою любовь, как ей кажется своему человеку. Любит так, как любила только своего дорогого папу. Всего на миг Хелен задумалась, до сладкой истомы внизу живота и покалывания на кончиках пальцев представляя как этими самыми пальцами зарывается в длинные, мягкие волосы Себастиана, массирует кожу головы снимая напряжение, и наслаждаясь его тихими благодарными стонами помогает ему справляться с его тревожностью. Ласкает губы, кадык, скулы и середину лба, а затем слегка расстёгивает пуговицы на белой рубашке, пока его голова доверчиво запрокинута назад, а макушка касается живота, слегка задевая при этом постепенно набухающие соски. Хелен едва может взять себя в руки, чтобы отогнать фантазию. Ладони вспотели, а к круглым щекам приливает стыдливый румянец. Сердце полыхает и заполошно трепыхатется, сознание постепенно покидает, а трусики под джинсами начинали намокать, когда вдруг раздался резкий, словно наждачная бумага и громкий голос: — Мисс! Вы уже определились? Чёрт бы побрал, да — уже давно! Хелен чувствовала себя крайне неловко, с опаской посмотрела по сторонам, пытаясь взять себя в руки — ощущение будто без предупреждения окатили ледяной водой, в груди тяжело и досадно, но сейчас нужно было сделать самый непринуждённый вид. — А…ммм. Да, я возьму шесть шоколадных пончиков и стаканчик чёрного кофе без сахара. — оттораторила Хелен, глядя пожилой продавщице прямо в глаза. Она очень гордилась собой, ведь безошибочно угадала что Себастиан предпочитает именно такой напиток — чёрный, без сахара. Ей совершенно объективно показалось, что такой мужчина любит, когда нет ничего лишнего и отвлекающего вроде карамели, сливок молока или корицы. Сахар в чистом виде он тоже не переносил, но все же конфеты, пирожные и торты любил. Своеобразный мужчина. Полной комплекции, пожилая женщина только кивнула в ответ и отправилась выполнять заказ, а Хелен глубоко вздохнула и решила невзначай обернуться через плечо, чтобы тут же возликовать про себя: «Вон сколько за мной народу, а я сейчас побегу к своему ненаглядному, чтобы принести ему кофе». Она жутко соскучилась и с нетерпением ждала когда наконец доберётся до участка. *** Минувшую ночь Себастиан провёл конечно же в своём кабинете. Однако провёл он её совсем не впустую, а доказательством тому был очень даже ощутимый флёр спиртного, что витал по небольшого размера помещению довольно явственно. За это он конечно же незамедлительно получил выговор от тамошнего сторожа, который как и положено пришёл ровно в половину седьмого утра, чтобы сделать обход. Собственно тогда он и застал детектива — лейтенанта Стэна с растрёпанными волосами, расстёгнутой на передние пуговицы рубашкой спящим за столом в окружении кипы бумаг и папок. Окна были не зашторены и закрыты наглухо, а вся та же настольная лампа горела с самого вечера. Себастиан выслушал укоризненную нотацию от пожилого сторожа, тут же принимаясь открывать окна, чтобы постараться проветрить помещение до тех пор, пока к нему не нагрянет капитан Олифант — его старый друг, бывший напарник, а ныне непосредственный начальник. Впрочем друга Стэн знал хорошо для того чтобы быть уверенным что отделается только символическим похлопыванием по заднице в виде «я же тебе говорил, не бухать на работе» или «ну и долго ты будешь над собой издеваться?». Тим очень дорожил их дружбой, не сюсюкал, но и не подставлял всегда стараясь прикрывать нерадивого страдальца — невротика любыми способами. Пока размышлял об этом, Себ привёл свой внешний вид в порядок: застегнул рубашку и пуговицы на рукавах, пиджак аккуратно повесил на спинку стула, галстуки очень давно перестал носить, по этой причине благополучно на них забивал. Затем извлёк из нижнего ящика стола расчёску и распустив хвост, принялся расчёсывать волосы, чтобы заплести себе обычный колосок. Так он хотя бы сможет занять дрожащие от тремора руки и отвлечься от желания опохмелиться, вместе с начинающей маячить в затылке головной болью и красноречивым запахом изо рта. Как назло под рукой не оказалось ничего из лекарств — всё, что принимал, он хранил дома в аптечке, которая к слову, для его возраста у него собралась обширная. — Вот же дерьмо! — чертыхнулся вполголоса Себ, зажмурившись и отложив расчёску в сторону принялся неторопливо заплетать себе волосы. Причёски он умел делать самые разнообразные, и косы заплетал себе довольно часто, поэтому мог делать это без зеркала уже до автоматизма, наощупь. Его пальцы неторопливо перебирают пряди, в затылке вместе с болью стучит понимание того, что сегодня у него вновь паршивое настроение настолько, что аж до физического дискомфорта и от всей души молился, чтобы не пришлось срывать его на других. Особенно на Хелен. Уставшие с залёгшими тёмными кругами под веками глаза мужчины уцепились за те самые материалы, ради которых ему и пришлось остаться заночевать на работе. В деле которое он сейчас вел, вернее ведёт уже давно, однако после кратковременной потери следа, давний знакомец вновь решил объявиться спустя полгода с очередным убийством и на этот раз вознамерился подразнить детектива занятной зацепкой. Словно бы давал знать о том, что ему надоело отсиживаться в тени и он решил наконец выйти из своего укрытия и немного поиграть. Себ как никогда чувствовал это, ощущал каждым своим нервом, пропуская через себя каждое убийство, проходя при этом через невыносимые нервные мучения, он словно понимал этот жёстокий язык насилия со стороны маньяка, на котором тот общался конкретно с ним, с Себастианом. Он выбрал именно его и вознамерился первым прийти к финишу в их игре. — Давай…приходи ко мне. Я с нетерпением тебя жду. — шептал детектив, не мигающим взглядом буравя темно серую стену перед собой, а на лбу и висках у него выступила испарина. Сейчас, когда он находился в таком родном для себя одиночестве и баюкающем полумраке кабинета из-за того, что так и не раздвинул жалюзи, Себастиан чувствовал себя как нельзя лучше. В своей тарелке.