Часть 1

      Игривые лучи осеннего солнца заглядывают в окна, освещая помещение своим алым светом, падающим на все видимые поверхности. В доме вкусно пахнет выпечкой, чистым бельём и травами, но Асмаре эти ароматы больше не кажутся уютными и домашними. Она — чужак в собственном доме, где счастливо прошло её детство.       Девушка сидит прямо на полу у горящего очага и медленно расчёсывает длинные огненно-рыжие волосы. Один из двух подарков, данных ей покойной матерью: роскошная медь локонов и яркая зелень глаз, больше напоминающих кошачьи. Кем ещё считаться Икехаре с такой яркой внешностью? Правильно, ведьмой.       И ладно бы у девушки действительно были какие-то потусторонние силы, было бы не так обидно выслушивать мерзкие шепотки за спиной, однако Асмара точно знает — она обычная девушка, но попробуй докажи это остальным жителям в деревне, где всё, что хоть как-то выбивается из узких рамок нормальности, считается проявлением бесовщины.       Когда мама умирает, вместе с ней из дома исчезает то самое волшебство, а возможно — это уходит любовь, которую ни в коем разе не может компенсировать отец Асмары. Он неплохой мужчина, но в силу обстоятельств вынужден большую часть своего времени проводить за работой в поле, иначе зимой им нечего будет есть.       Разумеется, через какое-то время глава семейства забывает об умершей жене так же легко, как бумага сгорает в огне; истлевает до тонкой чёрной сажи, без проблем смываемой водой. И тогда на горизонте появляется она — мачеха. Вот кто создан по всем шаблонам правильность и фанатичной религиозности.       Жизнь юной Асмары превращается в бесконечные испытания, перемежающиеся наказаниями и упрёками: женщине в падчерице не нравится абсолютно всё. О внешности вообще стоит молчать! Густые тяжёлые локоны волос, в которых ярко пылает огонь, ласкающий закатное солнце в зимних сумерках, прячутся под чепец — не ровен час хоть одна прядка выпадет!       — Жалко глаза тебе выколоть нельзя, — тон женщины холодный и острый, приправленный лютой ненавистью. Она крепко держит ещё маленькую Асмару за тонкую детскую ручку, оставляя на нежной коже фиолетовые синяки. — Видно же, что порченная, как мать! Вот Бог и сжил её со свету!       Больше своей «любимой» новой маменьки, маленькая Икехара не любила только идиотские походы в церковь каждое воскресенье. Вот где была настоящая пытка: высидеть четыре часа в плохо отапливаемом зале, на твёрдой скамейке и слушая преподобного отца Кирке, неизменно вещающего о карах господних, о грехах и пороках, которые каждый час ждут возможности обрушится на людские головы, о муках, ожидающих в аду…       Улыбка касается губ Асмары. Возможно, что в её роду всё-таки были ведьмы: те самые шлюхи Дьявола, устраивающие дикие оргии где-то в лесах. Иначе как объяснить тягу к нарушению любых правил? Если бы кто-то мог иметь возможность увидеть Икехару полностью голой, то смог бы всласть налюбоваться следами от розг — любимое наказание мачехи — на белоснежных бёдрах, спине и животе Асмары.       Большая их часть всё-таки была незаслуженной, но в момент своего взросления Икехара устала быть грушей для битья; удобной девочкой, исполняющий обязанности и по дому, и в поле, тогда как общая дочь отца и мачехи могла палец о палец не ударить за весь день. На резонный вопрос Асмары: «не является ли такое поведение воплощением греха уныния и лени?», на лице госпожи Икехары происходили чудовищные метаморфозы, делающие её голову больше похожей на свёклу, а затем она начинала орать.       По-хорошему, девушке стоило бы остановиться, задуматься о том, что ждёт её в будущем, но Асмара не заглядывала так далеко. А затем она расцвела окончательно, как первый подснежник по весне, выглядящий настоящим чудом посреди серого талого снега. Ненависть мачехи и сестры стала буквально ощутимой: Икехара расплёскивала свою красоту — яркую и очевидную, как сама природа, даже будучи измазанной и в старом тряпье, тогда как Ферай — сводная сестра — уродилась заурядной.       Это породило новые проблемы: отец стал задумываться о том, что дочерей стоит выдавать замуж, вот только младшую никто из кандидатов не желал забирать из отчего дома, тогда как к Асмаре они выстраивались в целые ряды.       И вот это, кажется, стало финальным аккордом в песне жизни старшей Икехары: мачеха обозлилась настолько, что тайком от мужа — одинаково любившего обеих дочерей — пошла на исповедь к преподобному Кирке, где поделилась опасениями о том, что юная Асмара — ведьма.       — Я боюсь, святой отец, — бесцветные глаза смиренно опущены, а губы дрожат. — Она ведь ещё совсем дитя, а Дьявол уже забрался в её сердце! Если мы не сделаем хоть что-то, Асмаре никогда не узнать любви Господа нашего!       Самое забавное во всём этом, что их деревня находится на окраине огромного густого леса, наполненного чудовищами и тварями, готовыми сожрать любого чужака, зашедшего на их территорию. Магия живёт вокруг людей, но здесь, внутри селения, её искореняют, как могут. Всё это блажь по мнению верующих фанатиков.       Отец Кирке внимательно слушает свою самую праведную прихожанку, не пропускающую не одной мессы. Он легко может воспроизвести в памяти лицо Асмары и жаркий блеск её волос, выглядывающих из-под платка. Она — карминовые угли, разжигающие пламя похоти в любом мужчине. Даже его плоть слаба, и преподобный готов это признать.       — Приведи её ко мне, дочь моя, — говорит преподобный Кирке, уже зная, что обвинения, брошенные мачехой девушки, приведут последнюю на костёр, но перед этим он вполне может успеть насладиться соблазнительным телом Асмары. Никто ведь не узнает, правда?       Человеческая плоть так слаба.       Асмара прячет волосы под чепец и встаёт с пола, чтобы успеть выполнить все задачи из огромного списка своей мачехи, но внезапно хлопает входная дверь, и госпожа Икехара вместе с Ферай — слишком довольно улыбающейся — показывается на пороге дома.       — Вот ты где, дитя моё, — от ласково тона мачехи становится не по себе, и Асмара прищуривает ярко-зелёные глаза, ожидая подвоха. — Собирайся, милая, нам нужно срочно сходить к отцу Кирке.       — Матушка, но ведь мы запаслись свечами и святой водой ещё на той неделе, как вы и хотели, — девушка старается не рассмеяться, потому что пришедшее тридцать первое октября пугает её мачеху так, будто ад уже разверзся. — Или вы решили переждать сегодняшнюю ночь в церкви?       — Делай, как я сказала, — лицо начинает багроветь, и юная Икехара решает не дразнить женщину ещё больше. Она набрасывает себе на плечи тёплый плащ, надевает ботинки и выходит из дома, сразу же чувствуя холодные порывы ветра.       На улице быстро темнеет, и густая тьма начинает течь по широкой улице, одевая дома, изгороди и кустарники в плотные чёрные одежды. Редкие языки пламени от факелов разбавляют наступающие сумерки, но Асмара знает — поможет это ненадолго, им следует поторопиться и вернуться обратно. Отец обещал, что вернётся из города через неделю с гостинцами.       Его возвращение — единственный лучик света.       Вот только дальнейшие события превращаются в какой-то страшный, совершенно сюрреалистичный кошмар; Асмара думает, что попала в театр абсурда, но выбраться из него живой — надежды нет. Когда они входят в двери церкви — наполненной людьми, преимущественно кумушками, такими же святошами, как мачеха Икехары, девушка понимает, что все взгляды направлены на неё.       — Ты согрешила, дитя, не так ли? — голос отца Кирке разносится по церкви точно глас божий по небесам. Асмара находит его взглядом около огромного распятия Христа, и выглядит мужчина уж слишком счастливым: как же, грешника поймал в канун дня всех святых.       — Я не понимаю о чём вы, преподобный, — мягко говорит Икехара, чувствуя себя не в своей тарелке. Ей кажется, что вокруг неё сужается огненный круг, готовый испепелить её. Взгляды присутствующих — острые пики, вспарывающие нежную плоть и раскладывающие внутренности вокруг.       Сзади раздаётся копошение, и кто-то больно хватает Асмару за волосы, сдёргивая с них чепец. Роскошная грива рассыпается по плечам и отличает рубиновым блеском даже при скудном освещении церквушки. Толчок, и Икехара, громко вскрикнув, падает на колени, раздирая ладони о грубый дощатый пол.       — За что? — со слезами спрашивает она, но внутри себя прекрасно знает ответ на этот вопрос: она не такая, как все остальные.       Снова звучат шаги, и кто-то с сильной хваткой сгребает её локоны в хвост, а затем тянет наверх, больно оттягивая кожу головы. Асмара всхлипывает, испытывая не сколько боль, сколько жгучую обиду от несправедливости происходящего. Икехара впивается пальцами в широкое запястье держащего и с ужасом узнает его — один из ухажёров, которому она отказала. Сын главы деревни.       — Блудница пыталась соблазнить меня, — с мстительным наслаждением, прикрытым праведным гневом, говорит парень. Он опускает взгляд и встречается с ярко-зелёными глазами Асмары. Юноше нравится вид поверженной девушки, не имеющей пути к спасению: если не с ним, то ни с кем. — Пыталась забрать мою благодетель!       — Да ты чуть не изнасиловал меня, подонок! — внезапно вскрикивает Икехара, всё ещё помня слюнявый рот этого ублюдка и его загребущие руки, упрямо лезущие ей под юбку. — А потом рыдал, как девка, получив по яйцам!       В следующее мгновение щёку обжигает слепящим белым огнём, и Асмара чувствует, как из носа течёт струйка солёной горячей крови. Голову по инерции уводит в сторону удара, и девушка захлёбывается в тягучих рыданиях, стискивающих грудь.       Она совсем одна среди врагов, готовых обвинить её во всех смертных грехах.       — Это было лишним, сын мой, — мягко произносит преподобный Кирке и подходит ближе. Он жестом руки велит юноше отойти назад, и тот нехотя подчиняется, выпуская из рук пышные мягкие волосы Асмары, вкусно пахнущие корицей и яблоками. — У всех есть право доказать свою невиновность. Дитя моё, не хочешь мне исповедаться?       План приходит в голову мгновенно: в коридоре, ведущем к исповедальне, была дверка на задний двор: позади церкви был разбит небольшой садик, за которым присматривал преподобный Кирке. Если Икехаре удастся отвлечь мужчину, она сможет попытаться сбежать, тем самым спасая себе жизнь.       — В ней течёт кровь ведьмы, — раздаётся голос мачехи. — Разве простые девушки могут выглядеть так… непристойно?       — Просто в моём роду свиней не было, матушка, — с мстительным наслаждением произносит Асмара, и женщина тихо вскрикивает, ушам своим не веря. — Или тебе претит моя красота?       — Это всё от Дьявола, — произносит кто-то сзади, и девушка знает, что за этим последует: все начнут осенять себя перстом. Да будь Бог таким уж хорошим, позволил бы произойти подобному? — Все рыжие — ведьмы.       — Исповедь всё ещё в силе? — интересуется Асмара у преподобного, и он кивает — слишком быстро, будто самому не терпится остаться с ней наедине. Мужчина помогает Икехаре подняться и уводит за собой, как овечку на закалывание, но возможно ему удастся выиграть пару дней, чтобы как следует наиграться со своей игрушкой.       — Тайна исповеди — священна, — торжественно произносит Кирке. — И не переживайте обо мне, я под защитой отца нашего Господа Бога.       Он помогает девушке подняться и учтиво передает платок, чтобы она могла вытереть кровь с лица. Какая истинная святость, под которой скрыто гнилое нутро.       Возможно, тёмные высшие силы всё-таки есть, потому что стоит им с преподобным Кирке выйти в отдельный длинный коридор, ведущий в исповедальню, как Асмара замечает, что дверь в садик приоткрыта, и направляются они именно туда.       — Ох, совсем забыл её закрыть, — добродушно произносит мужчина. Он думает, что девушка сейчас абсолютно напугана, а потому не задумывается о том, что Икехара может попытаться сбежать. Однако ему в спину внезапно прилетает мощный пинок, и Кирке, вскрикнув, валится на колени, а Асмара стрелой проносится вперёд.       Эти пару метров до заветной цели кажутся вечностью, а время будто замедляется, густеет, как мёд. Адреналин подскакивает в крови, а пульс учащается настолько, что отдаёт набатом в ушах. Икехара распахивает дверь, и в лицо ударяет ледяной ветер, кажущийся как никогда вкусным.       — СТОЙ, ДЬЯВОЛИЦА!       — Пошёл к чёрту! — Асмара выбегает на улицу и мчится прямиком к густому лесу, чернеющему на горизонте пышной тучей. Плевать на то, кого она может там повстречать, уж лучше быть убитой каким-нибудь монстром, чем людьми, которых она знает всю свою жизнь.       За спиной сверкает река огня, подхватываемая встречным ветром, а тонкая фигурка в строгом чёрном платье пересекает поле, чтобы скрыться под обманчиво спасительным покровом древнего леса, скрывающего не только истинную магию, но и злых монстров, жаждущих тёплой человеческой крови.       Почему Асмара бросается именно сюда? Позже, она придёт к выводу, что так было угодно самой вселенной, преподнёсшей девушке великолепные подарки. Густые кроны деревьев, украшенных рубиновым, алым и оранжевым покровом, закрывают тёмное небо, будто на землю опускаются чернильные сумерки, настолько плотные, что ни единого луча солнца не проникает сюда.       Икехара слышит позади себя звуки преследования и лай собак, а потому без разбору дороги ныряет глубже в почти непроходимые заросли. Ветви цепляются за волосы и плащ, а на земле кое-где виден первый снег, но этого катастрофически мало, чтобы дать хоть какое-то освещение. Чем дальше углубляется Асмара, тем темнее становится, но пока она не обращает на это внимание, сосредоточенная на спасение своей жизни.       Вдруг из-за чёрных стволов деревьев выглядывает ручей, изгибающийся подобно серебристой змее, и Икехара, наплевав на любые неудобства, бросается через него, чтобы смыть свой запах и не дать собакам выследить себя. Ледяная вода моментом пронзает ноги по самые щиколотки; ощущение такое, что в ботинки наталкивают острые иглы. Плащ и подол платья намокают, становясь тяжёлыми, будто кандалы, однако Асмара всё же выбирается на противоположный берег и слегка выдыхает, радуясь, что смогла сбежать.       Она продолжает углубляться в чащу, вокруг темнеет, а звуки преследования гаснут, как солнечный свет на закате дня. Здесь правда его не наблюдается почти с самого начала. Икехара ненадолго останавливается, чтобы привести мысли в порядок. Её дыхание вырывается наружу полупрозрачным облачком пара, и только тогда девушка замечает, что промёрзла до костей, но что хуже — Асмара понятия не имеет в какую сторону ей следует идти.       Она заблудилась в огромном густом лесу и, вероятнее всего, станет вкусным ужином. На плечи сразу же ложится ужасное ощущение того, что за ней кто-то наблюдает, и Асмара резко поворачивает голову, но тьма здесь такая, что не видно дальше своего носа. Все попытки разглядеть хоть кого-нибудь терпят неудачи, и девушка, закусив губу до крови, прижимается спиной к толстому стволу дерева, касаясь пальцами шершавой коры.       А затем происходит это.       В ночной тиши раздаётся рёв какого-то животного, от которого кровь моментально стынет в жилах, а тело покрывается потом. Судя по разгону звука — тварь невероятно гигантских размеров, и она где-то рядом. Асмара чувствует биение сердца где-то в районе горла, а ноги парализует страх, отравляющий собой весь организм. Девушка не может мыслить здраво, потому что способность думать отключается, задавленная чёрным ужасом.       Рёв раздается снова, намного ближе, и Икехара, издав высокий крик — вот же безмозглая дурёха, — срывается в темноту, надеясь только, что бежит прочь от твари, а не навстречу ей. Асмара летит стрелой сквозь деревья, иногда не успевая обогнуть огромные стволы и ударяясь о них. Тело болит, а из лёгких выжигается кислород; сердце стучит уже где-то в висках, а ноги наполняются тяжестью.       Сознание подкидывает мысль, что позади будто бы слышится топот огромных лап, а впереди по-прежнему — губительная тьма. Икехара вдруг ныряет вправо, надеясь, что бег зигзагом поможет ей перехитрить своего преследователя, и внезапно — лишь бы не обман зрения — среди стволов мелькает золото: свет чьего-то окна.       Асмара уже хочет снова закричать, надеясь привлечь внимание живущих здесь людей, как вдруг со всей силы врезается во что-то твёрдое, но буквально дышащее опаляющим теплом. Девушка вскрикивает, а неизвестность крепко хватает её за плечи, не давая упасть на спину. Страх накрывает с новой силой, и Икехара уже собирается начать отбиваться, как слышит:       — Тихо ты, иначе оба сдохнем, — мужской голос звучит над головой, а затем Асмара взлетает вверх, оказываясь перекинутой через широкое плечо незнакомца. — Ни звука!       Мужчина идёт бесшумно, легко огибая деревья и мелкие препятствия, будто видит в темноте. Икехара вцепляется в его плащ, чтобы не упасть, а в нос ударяет пряный запах костра, шерсти и крови. Она боится поднять голову, потому что знает — непременно начнёт вглядываться в темноту, а потому держит голову опущенной до тех пор, пока не оказывается в доме, лицом к лицу со своим нежданным спасителем.       Когда незнакомец снимает капюшон с головы, Асмара даже вздохнуть не может, завороженно разглядывая парня перед собой. Он не похож ни на одного из тех, кто живёт в деревне: его красота статная и яркая, будто это божество, сошедшее на землю. Девушку, надо сказать, с таким же интересом рассматривают удивительные тёмно-фиолетовые глаза.       — Выдохни, ведьмочка, здесь ты в безопасности, — он расплывается в дерзкой, нагловатой улыбке, а затем подталкивает Асмару к очагу, в котором ярко пылает огонь. — Замёрзла?       — К-кто вы? — она дрожит, потому что стоит расстаться с крепким плечом, пышущим жаром, весь остальной жар кажется льдом.       — Ран, — парень сам снимает с Икехары промокший изодранный плащ, а по её плечам расползаются ярко-рыжие пряди волос, в которые так и хочется запустить руки. — А ты?       — Асмара, — тихо говорит она, чувствуя себя не в своей тарелке. — Вы…       — На «ты», рыжуля, — фыркает Ран и, совершенно бесцеремонно, подхватывает девушку на руки, чтобы отнести к огню. — Через ручей перебралась, да?       — Да, — послушно отвечает Асмара, ощущая себя слишком спокойно в объятиях парня, что живёт один в самой чаще густого леса, населённого чудищами. Он усаживает её в кресло, стоящее около очага, а затем опускается на колени и тянется к подолу платья Икехары. — А это зачем?       Стоит Рану резко поднять голову и столкнуться взглядом с ярко-зелёными глазами, у Асмары дыхание спирает, и она замирает, любуясь отблесками огня, вспыхивающими внутри фиолетовой радужки. По бледной коже лица и шеи ползёт оранжевый отблеск пламени, покрывающий кожу невесомой пудрой искорок.       — А ты предпочтёшь без ног остаться? — с усмешкой интересуется парень, а его пальцы ловко развязывают шнурки и стягивают с холодных, как ледышки, ног ботинки. Ран снова встречается глазами с Асмарой и, хитро улыбнувшись, пробегает пальцами вверх по щиколоткам, к коленям, чтобы стянуть с неё чулки. — Расслабься, ведьмочка, не съем я тебя.       — Я не ведьма, — супится Икехара, а за окном внезапно снова раздаётся тот жуткий вой, и девушка, вскрикнув, кидается к Рану, крепко обнимая за шею. Она слышит спокойный стук его сердца, а на спину опускаются мужские руки, мягко поглаживающие и успокаивающие.       — Здесь тебе ничего не грозит, Асмара, — мягко говорит парень. — Зверь скоро уйдёт, и тогда сюда вернётся мой младший брат. Он охотится сейчас.       — Я не знала, что в этом лесу вообще живёт кто-то из людей, — говорит девушка, даже не догадываясь, что в этот момент зрачки внутри фиолетовых глаз вытягиваются, становясь вертикальными, а волк внутри Рана жадно тянет носом, вдыхая сногсшибательный аромат, исходивший от рыжих волос Асмары.       «Заканчивай представление, Риндо, девушка у меня», — мысленно говорит старший Хайтани, и за окном снова раздаётся вой, от которого стёкла дребезжат.       «Не смей без меня веселиться», — отвечает Риндо, и старший из братьев усмехается. Они к этому дню готовились долго, потому оба знают — стоит младшему Хайтани переступить порог дома, как древняя магия придёт в действие, и тогда они смогут наконец-то покинуть этот лес.       Маленькая рыжеволосая истинная поможет в этом.       — Мы с Риндо всю жизнь здесь живём, — Ран легко поднимается на руки вместе с девушкой и усаживается в кресло, задирая подол её платья, чтобы коснуться ступней. Асмара пытается уйти от этого касания, да и вообще слезть с мужских коленей, но силы их неравны. — Здесь не следуют идиотским правилам людей, окружавших тебя до этого. Тебе же тепло? Я не сделаю с тобой ничего, чего бы тебе не понравилось.       Чтобы не уловить двойной подтекст его слов, нужно быть совсем идиоткой, а Икехара такой не была. Но кто она сейчас? Беглянка без дома и семьи, её обвинили в ведьмовстве, а это означает только одно — дорога обратно ей закрыта. Обида охватывает душу тугими тисками, а глаза печёт от не выплаканных слёз, готовых пролиться на колени солью и болью. Девушка отворачивает голову от Рана, чтобы не встречаться взглядом с его глазами: слишком влекущими и хитрыми.       — Зачем тебе искать убежище где-то ещё? — голос становится тише, он стелится мягко, будто густой туман, и Асмара жадно вслушивается в него. За окном непроглядная ночь, самое опасное время конца октября, когда магия вырывается наружу, и девушка внезапно ощущает, как начинает сбрасывать себя оковы прежней жизни. — Останься здесь навсегда.       Ран заправляет ей за ухо огненную прядь волос, кажущуюся нежнейшим шёлком, а затем склоняется ниже и касается губами ушной раковины, заставляя кожу покрываться мурашками.       — Останься с нами, — и в этот момент дверь в дом снова открывается, впуская внутрь морозный холод ветра и второго жильца дома.       Магия приходит в действие.       Асмара вдруг чувствует горячий трепет в груди, что только ширится, стоит второму парню начать приближаться. У него волосы были длиннее, чем у брата, но такого же оттенка с вкраплением тёмно-синих прядей. Он был слегка пониже, со смуглой кожей и блестящими аметистовыми глазами, но такой же невероятно красивый, буквально излучающий силу.       — А ты быстро бегаешь, ведьмочка, — говорит Риндо и, улыбнувшись, протягивает к Икехаре руку, касаясь пальцами нежной пудровой щеки. Тёмно-зелёные глаза расширяются, но у Асмары нет ни одного шанса на побег. — Прости, что напугал.       — Ты чувствуешь? — жарко шепчет Ран, и его голос мягкой тягучей магмой стекает по коже, концентрируясь золотистым светом внизу живота. — Мы связаны с тобой. Коснись, пожалуйста, ведьмочка.       Это не она управляет собой, а древнее волшебство, решившее, что пора наводить свои порядки на земле, буквально пропитанной магией, которую губят обычные люди, боящиеся всего странного и непонятного. Ведьма и два волка-оборотня — оружие, несущее смерть, но для начала надо сделать их единым целым. Неразрывно связанным.       Их пальцы соприкасаются, и в это мгновение всё остальное перестаёт иметь значение: важны лишь два парня, ещё пару секунд назад бывшие незнакомцами, а сейчас делящими с ней одну душу на троих. Асмара чувствует, как бьются их сердца: в унисон, и от этого становится сладко внутри.       — Вы оборотни?       — Да, боишься? — игриво спрашивает старший Хайтани, а затем подносит руку девушки к своему лицу и касается губами маленьких костяшек. От этого поцелуя — чувственного и горячего — у Икехары сердце сбивается с привычного ритма, а волк улыбается, слыша это. — Маленькая ведьмочка, ты не просто так оказалась здесь, ведь мы…       — Твои истинные, — заканчивает за старшего брата Риндо, и жадно ловит взгляд зелёных глаз, сводящих его с ума.       Легенды о подобных парах давно канули в лету, задавленные устоями людей, не верящих в судьбу. Однако вот перед ней два мифических существа, от одного касаниям к которым Асмара готова рассыпаться горячими углями, прожигающими тело насквозь.       — Если я правильно помню, — говорит девушка, испытывая трепет вместе с жадным предвкушением, — такая связь должна быть скреплена?       — И мы скрепим её немедленно, а утром, — жарко шепчет Ран ей на ухо, — вернёмся в твою деревню и уничтожим её.       Бах. Скорлупа внутри лопается, и магия, жившая в Икехаре все эти годы, вырывается наружу. На девушку внезапно обрушиваются воспоминания её матери и бабушки — таких же колдуний, вынужденных скрывать свою истинную суть. Однако их родовая связь, вьющая крепкой золотисто-красной нитью через все поколения, дарует Асмаре бесконечные воспоминания и знания о магии, которой ей предстоит обучиться.       Рука Рана вплетается в роскошные ярко-рыжие волосы и тянет на себя, но в отличие от касания сына старосты деревни, это хоть и было властным, но наполнено нежностью. Икехара запрокидывает голову назад, смело смотря в стремительно темнеющие фиолетовые глаза старшего Хайтани.       — Да?       — Да, — усмехается Асмара, чувствуя себя иначе: тело наполняется силой, раскрепощённостью и дерзостью, что бьют через край. Она сама раскрывает алые губы, когда Ран, низко рыкнув, целует её, запуская язык во влажную темноту чужого рта. Икехара скользит рукой по его груди, ощущая жар кожи, а затем обнимает за шею и зарывается пальцами в короткие сиреневые пряди.       С другой стороны Риндо убирает в сторону рубиновые волосы, точно свежая кровь на снегу, и проводит языком по белой шее, наслаждаясь вкусом нежной кожи. Он оставляет за собой череду лёгких — пока — поцелуев, а затем рычит, сталкиваясь с губами Асмары, что разрывает поцелуй со старшим. Младший Хайтани оказывается таким же напористым и жадным, целуя глубоко и грязно, пока старший ведёт рукой вниз от шеи к вырезу платья и разрывает тесёмки на корсаже.       — Много лишнего, ведьмочка, — поясняет он, ощущая, как стройное тело вздрагивает на его коленях. — Может, нам стоит устроиться прямо на полу?       Там, у большого очага, лежит не менее огромная шкура бурого медведя, точно шикарное ложе, манящее к себе.       — Мы убили его, когда нам было пятнадцать лет, — братья оказываются прямо перед ней, стоя на коленях, а она сидя на шкуре с порванным платьем и опухшими вмиг губами. — Сможешь приручить двух монстров?       — Убийц, — с опасной улыбкой дополняет Рана Риндо. Их волчья суть берёт верх над разумом, а ощущение своей истинной — катализатор, заставляющий вскипать и без того горячую кровь. Они готовы стать покорными верными зверями, но забрав себе взамен всю Икехару — целиком и полностью.       — Можем проверить это прямо сейчас, — Асмаре нравятся их взгляды, наполненные страстью и желанием, но на самом дне плещется нечто иное, чего Икехара никогда не видела у других мужчин, смотрящих на неё — безграничная преданность, и пусть она навязана магией, девушке плевать.       Они усмехаются, а затем тянутся к ней, каждый касаясь ладонью нежной щеки и опускаясь ниже к высоко вздымающемся груди.       — И насколько же благочестивой была наша ведьмочка? — интересуется Ран, второй рукой скользя по ноге Асмары, заставляя кожу покрываться мурашками.       — Тебе придётся жениться на мне. Вам обоим, — их касания, как удар молнии о землю в самый разгар жуткой бури — расплавляют и сознание, и кости. Братья снова усмехаются.       — Что ж, приступы ревности тебя коснуться в меньшей степени, ягодка, — мягко говорит Риндо, а затем нависает сверху и касается её губ своими, втягивая в медленный тягучий поцелуй, когда их языки сплетаются между собой, заставляя задыхаться от наслаждения. — Смотри, владей и люби.       Сознание угасает, как звёзды в бесконечном космосе. Его место занимают инстинкты, будто бы Асмара перенимает животные повадки своих истинных в период гона. Ей становится жарко, но не от огня очага, а от пламенных касаний двух пар рук к её телу, что расходятся яркими протуберанцами по всему организму.       Слышится треск ткани, и чёрное платье расходится на лоскуты, исчезающие где-то в пространстве комнаты, а на обнажённой коже чувствуются прикосновения пальцев, губ и языка: они пропитаны жадностью, неутолимым голодом и терпкой страстью, будто сверху на них троих льётся пряное вино, заставляющее терять рассудок.       Асмара и до этого момента целовалась, но теперь ей кажется, что то был детский лепет, потому что эти парни — яркое пламя лесного пожара, от которого невозможно сбежать. Риндо целует властно и глубоко, без проблем заставляя подчиняться, но вместе с тем его касания несут в себе заботу и ласку, чтобы максимально минимизировать возможную боль от первого раза.       Они с братом понимают друг друга без слов, и оба знают — им следует распалить свою истинную настолько, чтобы она потерялась в наслаждении, сама умоляя о большем. Как только младший Хайтани оставляет в покое истерзанные им же губы, к ним приникает Ран, проводя по покрасневшей плоти языком, а Риндо спускается к белоснежной шее — ещё чистой и нетронутой. Волк внутри мечется, требуя немедленно пометить девушку, и младший Хайтани с ним согласен.       Икехара сдавленно стонет сквозь поцелуй с Раном, когда чувствует больной укус на шее, который сразу же принимаются зализывать, а затем оставлять россыпь касаний на ключицах, плече и груди. Старший переплетает с ней пальцы, мягко поглаживая костяшки. Он лежит, вытянувшись рядом с Асмарой, и позволяет младшему брату ласкать истинную — затем они поменяются местами.       Риндо проводит языком по нежно-розовому соску, обхватывает ладонью грудь девушки, наслаждаясь мягкостью и упругостью шелковистой плоти. Снова касается ягодки соска и принимается посасывать, слегка прикусывать и оттягивать, при этом внимательно наблюдая за Икехарой, чтобы сразу понять, всё ли в порядке.       Тело объято жаром, внутри вен — сладкий яд, наполняющий организм сиреневыми пузырьками удовольствия, что беспрерывно лопаются, а на их место приходят новые. Асмара никогда не испытывала подобного, в их деревне даже упоминание вскользь о том, что происходит между мужчиной и женщиной, было полным табу. Но сейчас, находясь в руках своих истинных, отбросив назад все ложные догмы и прошлую жизнь, Икехара наслаждается.       Она абсолютно счастлива.       Ран кладёт вторую руку под голову Асмаре, ощущая мягкость её волос на коже. Он на мгновение отрывается от губ возлюбленной: правда в том, что Икехару они с Риндо заприметили ещё давно, слишком выделялась она на фоне абсолютно серой безликой массы людей, живущих в деревне, но не могли тогда знать, что она их истинная, однако это совсем не помешало возжелать девушку. Хайтани с удовлетворением рассматривает её лицо — будто у древней богини, нарисованной каким-нибудь именитым художником. Ярко-рыжие волосы богато блестят в отблесках свечей и огня, щёки и до этого бывшие покрасневшими, сейчас напоминают алые наливные яблоки, а губы — две сладких спелых вишни, но больше всего Рану нравятся глаза Асмары: роскошные травянисто-зелёные изумруды, вобравшие в себя всю палитру оттенков этого цвета. Они наполнены наслаждением и возбуждением, а на дне чернильных зрачков зреет чувство куда глубже и сильнее — любовь.       — Прелесть, — мягко шепчет старший Хайтани, а девушка кладёт ладонь ему на щёку, проводя большим пальцем по острой скуле. Он замирает, наслаждаясь этой лаской, как первыми робкими лучами солнца, согревающими землю после лютой зимы. Связь с истинной — настоящее чудо, потому что даже из монстра может сделать влюблённого по уши мальчишку, но абсолютно помешанного и одержимого.       А у Асмары их сразу двое.       Ран усмехается и, облизнувшись, опускает голову, присоединяясь к младшему брату, ласкавшему грудь Икехары. К уже алеющем на коже засосам добавляются новые, как знак принадлежности волкам. Асмара запрокидывает голову назад и закрывает глаза, а сквозь тело проходят сладостные вспышки; возбуждение скапливается внизу живота, и девушка всхлипывает, когда чувствует, как большие горячие ладони ложатся ей на бёдра — на чувствительную внутреннюю сторону — и медленно скользят вниз, подбираясь к сосредоточению женских нервных окончаний.       Братья отрываются от своего увлекательно занятия и переглядываются, пытаясь отстоять своё право быть первым. В конце концов, Риндо фыркает, задавленный волей жадного старшего брата.       — Ушлёпок долговязый, — шипит младший Хайтани, а затем ненадолго выпрямляется и сбрасывает с себя рубашку, давая Икехаре возможность рассмотреть себя во всей красе, пока старший Хайтани покрывает жадными голодными поцелуями бока и живот девушки. — Хочешь ещё, ягодка?       У Асмары дух захватывает от вида Риндо. Его телосложению мог позавидовать любой парень в деревне, потому что сложён младший Хайтани был идеально, по нему можно было запросто изучить детальное мышечное строение; смуглая кожа — будто текучая шёлковая карамель — блестит в блеске пламени, и её хочется коснуться, как и огромной татуировки на правой стороне тела. Риндо мягко усмехается и, глядя истинной в глаза, раздевается полностью.       — Владей, — шепчет он и берёт её за запястье, заставляя чуть привстать и коснуться своей груди там, где бьётся сильное волчье сердце. — Оно твоё.       Внимательный взгляд зелёных глаз рассматривает чернильные мазки краски, а затем опускается ниже, потому что Икехаре действительно интересно и любопытно. Она непроизвольно облизывается, ощущая нарастающее возбуждение — неугомонный старший снова возвращается к чувствительной груди и терзает ртом набухшие соски —, а затем ведёт рукой вниз, обводя указательным пальцем чётко присованные кубики и косые мышцы живота, вздрагивающего от искристой нежности этой ласки.       Да, Риндо намеренно заставляет Асмару покраснеть ещё больше, когда выпрямляется, и узкая ладонь соскальзывает на его затвердевший член, вокруг которого инстинктивно сжимаются тонкие пальцы Икехары. Она закусывает губу, но не отдергивает ладонь, внезапно понимая, что наслаждается и жаром упругой горячей плоти, и выражением терпкой похоти на лице истинного.       — Покажи мне, — получается слегка хрипло. — Покажи, как надо?       Младший Хайтани не может сдержать внутри рыка, а затем впивается Асмаре в губы поцелуем, заставляя на мгновение задохнуться от волны удушающей страсти, разлившейся в пространстве красным морем. Он терзает мягкие губы, ласкает языком дёсна, щёки и язык девушки, а руками ворошит густую гриву рыжих волос, невероятно вкусно пахнущих корицей и яблоками.       — Ран? — зовёт младший Хайтани, усаживаясь на колени около лица Икехары и подкладывая ей под голову подушку из кресла.       — Не бойся, маленькая ведьмочка, доверься мне, — отвечает старший Хайтани, а затем оказывается между бёдер Асмары. Он оставляет нежные тягучие поцелуи на белой кожей, но через какое-то время на нетронутом до этого полотне расцветают ликорисы, рассыпаются зёрна граната, потому что жадная натура зверя желает пометить каждый участок великолепного тела истинной. — Как забавно, ты здесь гладкая.       Икехара фыркает с этого комментария. Она терпеть не могла идиотскую привычку мачехи — мыться раз в неделю, а потому тайком ночью пробиралась в баню и мылась там, а избавление от волос в таких местах, хоть и было делом утомительным, помогало дольше чувствовать себя чистой, в отличие от остальных в деревне. Асмара уверена — узнай кто о том, что она гладкая между ног, снова бы обозвал ведьмой.       — Ведьма же, — ехидно отвечает она и сразу же стонет, получая мощный разряд наслаждения, потому что широкий горячий язык касается её прямо между ног, жадно слизывая влагу с гладких половых губ. — Чёрт…       — Волк, любимая, — усмехается Ран и снова касается промежности Асмары, оставляя пару лёгких поцелуев на лобке, спускаясь ниже и надавливая кончиком языка на клитор девушки, от чего по стройному телу снова проходит разряд терпкого горячего удовольствия. Хайтани обводит его по кругу, касается губами и посасывает, крепко держа за бёдра. Его пьянит вкус истинной, похожий на яблочный мёд с примесью алкоголя, иначе как объяснить это состояние? Слишком вкусная, чтобы позволить достаться кому-то другому, кроме них с братом.       Гибкий язык опускается ниже, осторожно обводит вход по кругу, наслаждаясь вкусом естественной смазки, а затем медленно толкается внутрь, пробуя. Асмара слабо стонет, точнее — глухо, потому что Риндо находит, чем занять их ведьмочку, однако Ран не улавливает ни малейшего дискомфорта в реакции Икехара. На собственный болезненного-твёрдый член парень старается пока внимания не обращать: он своё ещё получит сполна.       Снова возвращается к клитору и ласкает его, а по телу Асмары расходятся волны наслаждения, накатывающие одна на другую. Они наполняют организм жидким огнём, собирающимся внизу живота, и скоро эта бомба должна сдитанировать. Ран осторожно добавляет пальцы, стараясь действовать медленно и нежно, хотя его трясёт от возбуждения. Он проникает внутрь мягко, постепенно, давая девушке время привыкнуть, гладит изнутри влажные стенки, подводя Икехару к первому за ночь оргазму.       Асмара чувствует себя маленькой рыбкой, которую со всех сторон обнимает бескрайний океан, кутая в мягкие волны своей любви. Она встречается с потемневшими аметистовыми глазами Риндо, и он рвано выдыхает, ощущая горячий язык, скользящий по его члену. Девушка действует робко и неумело, но младшему Хайтани от этого сносит голову напрочь. От каждого поцелуя на чувствительной головке, кровь вскипает, а возбуждение только растёт.       Икехара обхватывает плоть губами, ощущая острый терпкий запах, чисто мужской, но волнующий и совсем не отталкивающий. Ей нравится реакция Риндо, низкие рыки-стоны и то, как он смотрит на неё, хотя Асмара уверена — получается у неё не слишком хорошо для первого раза. Пытается взять глубже, инстинктивно обводя языком головку и дразня половую щель. Младший Хайтани слегка толкается бёдрами вперёд, и девушка понимает, что делает всё верно. У неё в голове туман, а между ног властвует фиолетовые пожар, подводящий к последней черте.       — Глубже, ягодка, — Риндо кладёт ладонь на затылок Икехары, путаясь пальцами в рыжих волосах, и она подчиняется, позволяя ему самому задать мягкий частый ритм, не приносящий дискомфорта.       Ран протягивает руку вперёд, а Риндо просто опускает свою вниз, и обе груди Асмары оказываются в горячих ладонях, ласкающих соски и шелковистую плоть, давая истинной дополнительную стимуляцию. Икехара глухо стонет, а из глаз текут хрустальные слёзы, потому что наслаждение буквально захлёстывает её, как мощнейший ураган.       Она изгибается, точно объятая огнём; глухо стонет, продолжая получать удовольствие и от того, как Риндо берёт её рот, и как Ран ласкает между ног — слишком много ярких впечатлений за один день: и хороших, и плохих. Организм, насыщенный наслаждением, как спелый фрукт сладкой мякотью, внезапно взрывается, и Асмара, застонав, кончает, выпуская изо рта член младшего Хайтани.       Ран поднимается и довольно облизывается, глядя на оглушённую удовольствием Икехару. И пока их маленькая сексуальная ведьмочка приходит в себя, старший Хайтани избавляется от одежды и меняется с братом местами, осторожно и мягко переворачивая Асмару на живот.       — Было хорошо, моя ведьмочка? — интересуется Ран, когда девушка оказывается на четвереньках. Он приподнимает её лицо к себе и целует, сплетаясь языками. — Ты вкусная.       Икехара, ещё не совсем пришедшая в себя, ощущает, как зрачок расширяется, оставляя после себя тонкую ярко-зелёную кайму: между ягодиц ощущаются ласки горячего языка, проникающего прямо в неё, медленно и нежно. Она встречается взглядом с Раном, а затем он выпрямляется, кладя ладонь на свой вздыбленный член.       — Поласкаешь меня? — взгляд сначала скользит по обнажённому мужскому телу, в красоте и силе ничем не уступающему младшему брату, а затем останавливается на твёрдой плоти, опаляющей жаром губы Асмары. Она касается головки языком, слизывая смазку, обхватывает губами, а Ран сам толкается навстречу, оказываясь более яростным, чем Риндо.       Младший Хайтани старательно вылизывает девушку сзади, проникает языком внутрь, разрабатывая тугие мышцы, что с каждым новым движением становятся всё гибче и податливее, позволяя заходить дальше. Шёлковый жар охватывает язык и как будто затягивает внутрь, не желая отпускать. Риндо этим наслаждается, уже предвкушая, как его член будет сжат со всех сторон этой сногсшибательной влажной узостью. Свободной рукой волк скользит ниже, лаская клитор Асмары и слушая дивные глухие стоны истинной, разлетающиеся по комнате, как райские птицы.       Старательность Икехары — и кара, и благодать одновременно. Ран звереет, наполняется ещё большей одержимостью, чем была до этого. Жадный взгляд фиолетовых глаз скользит по красным губам, обнимающим твёрдый ствол, по длинным ресницам, закрывающим удивительные зелёные глаза, по всему лицу Асмары, наполненному наслаждением. Ей хорошо с ними.       Они трое, как кусочки пазла, сложившиеся в идеальный рисунок. Невозможно себе представить кого-то другого рядом с горячей рыжеволосой девушкой, буквально источающей необычность и страсть, которую могут утолить только два диких волка, отдающих свои сердца двум нежным ладоням.       Так много хочется сделать с их маленькой ведьмочкой, что у Рана зубы сжимаются от жадности и жарких фантазий, не желающих покидать его мысли. Он знает, что ещё не время; что теперь они вместе, и можно не торопиться, но голод от этого меньше не становится, наоборот — разгорается, как бушующий лесной пожар. Ладонь ложится на затылок Икехары, и Ран сгребает в кулак густые шёлковые локоны, отливающие червонным золотом в мягком свете помещения.       — Такая маленькая старательная девочка, — говорит старший Хайтани, и от его голоса по телу проходит дрожь, точно округлый жемчуг ударяется о мягкую кожу. Асмара сжимает щёки, крепче обхватывая внушительный твёрдый ствол, а у самой сознание наполнено ослепительным светом, потому что разум полностью сливается с телом, наполненным наслаждением, как огромная бочка вкусным пряным вином. — С ума же сводишь!       И это — чистая правда. Оба волка — воплощения жадности и одержимости; они готовы на что угодно, лишь бы сберечь своё сокровище, и любой взгляд в сторону истинной будет восприниматься, как вызов; как опасность, от которой необходимо избавиться. Хайтани видели, как Асмара в ужасе убегала от церкви, пересекая поле, а ещё они — с их-то звериным слухом — слышали всё то, что творилось внутри святого дома, где святостью и не пахло.       Они отомстят, разорвут всех жителей в клочья, а затем уведут Икехару обратно в лес, далеко-далеко, чтобы больше никто не мог причинить вреда и боли их истинной. Любовь волков — жаркая и жадная, станет надежным щитом для юной Асмары, их истинной.       Девушка прикрывает глаза, чувствуя мягкое давление между ягодиц, потому что Риндо осторожно вводит в неё палец, чтобы как следует растянуть. Позицию «по очереди», братья не рассматривают — только одновременно, но Икехара не ощущает страха, или смущения. Всё так, как и должно быть, ведь они связаны нерушимой связью. В ней горит огонь удовольствия, и он становится всё больше, с каждым мягким толчком или стоном-рыком. А затем приходит осознание — Асмаре хочется большего, ощутить их обоих внутри себя, потому что следы прошлого оргазма уже стерлись из жадной до новых ощущений памяти.       — Потерпи, ягодка, ещё рано, — голос Риндо жарким ливнем осыпается на плечи и спину, потому что волк нависает над девушкой, добавляя второй палец. — Я не хочу сделать тебе больно.       Время замедляется, течёт, будто густой мёд, а вокруг расплёскивается наслаждение, затапливая и тела, и сердца троих истинных, пытающихся захлебнуться в любви к друг другу. Асмара дрожит от возбуждения и удовольствия, смешивающихся внутри организма. Она выгибается и глухо стонет, в какой-то момент начиная самостоятельно насаживаться на ласкавшие её пальцы.       — Умница, ведьмочка, иди ко мне, — Ран отстраняется, успев слизнуть взглядом то, как лопается нить слюны меж губами Икехары и головкой его члена — невероятно возбуждающе. Волк укладывается на шкуру, усаживая девушку к себе на бёдра, а сзади неё становится Риндо и убирает в сторону роскошную рыжую гриву волос, чтобы осыпать поцелуями узкую спину и острые лопатки.       Асмара стонет и выгибается назад, закидывая руки себе за голову, чтобы обнять младшего Хайтани за шею, и он, усмехнувшись, кладёт ладони на полную упругую грудь Икехары, лаская, пока сам проникает языком в рот девушки, страстно и голодно целуя. Ран усмехается, смотря на довольно возбуждающую картину, а затем заставляет ведьмочку приподняться. Головка его члена упирается во влажный вход, и старший Хайтани начинает медленно погружаться внутрь.       Чувство распирания внутри усиливается, оно возрастает в геометрической прогрессии, когда к члену старшего добавляется ещё и плоть младшего, проникающая в неё сзади. Низ горит, как и зад, но братья успешно глушат весь дискомфорт и любые болевые ощущения, потому что осыпают ласками лицо, шею, грудь и живот Икехары.       — Потерпи, ягодка, — язык Риндо очерчивает ушную раковину, оставляет влажный след на шее, а затем снова возвращается к за целованным губам. — Скоро станет хорошо.       Её боль делится пополам, и это здорово тормозит обоих Хайтани, потому что погружение в тело Асмары ощущается, как райские сады, куда больше нет доступа никому из смертных. Шёлковый влажный жар её тела — капкан, и выбираться из него никому из волков не хочется. Девушка тугая и узкая, невозможно горячая внутри и так правильно обхватывает их плоть, что от этого сознание наполняется безумием.       — Хорошая ведьмочка, — Ран целует острые ключицы, мягко прикусывает набухший сосок, чтобы поласкать его. — Посмотри на меня, Асмара.       Когда она делает, как просит старший Хайтани, сердце готово разлететься на миллион кусочков, потому что никто и никогда не смотрел на неё так, как это делает Ран: будто она — весь мир. Икехара вплетает пальцы в волосы на его затылке, а затем целует, чувствуя — он обожает её, боготворит так же сильно, как и она их с братом.       — Я люблю тебя, — говорит Ран.       — И я люблю тебя, — чуть погодя произносит за старшим Хайтани Риндо, а затем они полностью оказываются в девушке, чувствуя, как тела охватывает безумие и вкусное терпкое наслаждение.       Они дают Асмаре время привыкнуть, баюкая в тесных горячих объятиях и беспрерывно целуя, а затем, ощутив, что девушка готова, начинают двигаться: медленно и нежно, чтобы не причинить вреда и боли, но всё это уходит; тает под силой удовольствия, струящегося по телу Икехары. Она тянется за Раном, когда он укладывается обратно на спину, и волк утягивает девушку в чувственный поцелуй, пока сзади Риндо двигается, сжимая в ладонях упругие пышные бёдра, усыпанная алыми пятнами страсти.       Их движения — синхронные и частые, заставляют забыть о любом дискомфорте, потому что его место занимает наслаждение. Оно разгорается медленно, но обволакивает собой все клеточки тела, и Асмара тонет в нём, как спелая ягода в алкоголе. Она целует Рана, а затем её губы перехватывает Риндо, заставляя повернуть голову в сторону. Их тела блестят от пота, их облизывает танцующий в очаге огонь, а в комнате пахнет сексом, любовью и желанием.       Старший скользит ладонью вниз, с наслаждением лаская тяжелые полушария груди, розовые соски, плоский живот и аккуратную ямку пупка, оглаживает и рёбра и бока, а затем большой палец ложится на клитор Асмары, массируя его нежными круговыми движениями. Судя по движениям девушки, что сама не замечает, как легко подстраивается под ритм обоих Хайтани, ей становится хорошо, и Ран готов дать ей больше.       — Теперь хорошо? — спрашивает Риндо, удерживая себя от того, чтобы не начать вбиваться в узкое горячее нутро, так правильно сжимающее его член влажным теплом. — Моя сладкая ягодка.       — Да, — выдыхает Икехара и не лукавит: ей действительно безумно хорошо, она чувствует их удовольствие, как своё собственное, и это наполняет тело слепящей эйфорией. — Так хорошо…       У обоим Хайтани срывает планку, а внутренние звери вырываются наружу. Они впиваются губами в шею Икехары с двух сторон, начиная двигаться чаще и сразу на всю длину, чтобы наслаждение окутало их со всех сторон, не пропуская внутрь ничего лишнего. Стоны и рыки отскакивают от стен, от стёкол в окнах, за которыми клубится абсолютная тьма, от самого огня, облизывающего ярко-оранжевым светом творящееся перед ним сладкое безобразие.       Их руки, губы и языки везде; кожа горит — практически пылает — от жадных прикосновений, пропитанных жгучей страстью и голодом. Асмара стонет и впивает ногтями в плечи Рана, оставляя в них глубокие кровавые лунки, но волку плевать — это боль кажется микроскопической пылинкой в масштабах Вселенной. Его Вселенной, так хорошо и правильно принимающей его и младшего брата.       Он вдруг обхватывает девушку рукой за затылок, заставляя смотреть себе в глаза, а внизу продолжает вбиваться в стройное соблазнительное тело. Ран знает, что в его глазах рассыпается безумие, смешанное со страстью, но Икехара не боится, смотрит прямо, а взгляд зелёных глаз наполнен наслаждением.       — Ты принадлежишь нам, — как финальной аккорд этой симфонии, заставляющей тела всех троих взорваться от удовольствия, вспыхивающего внутри яркими разноцветными фейерверками. Асмара чувствует, как её изнутри заполняет горячее семя, а затем валится на широкую горячую грудь старшего Хайтани, что обнимает её за талию.       Чуть погодя Риндо осторожно покидает тело Икехары и ложится рядом, а девушку устраивают между горячими волчьими телами, чтобы, когда огонь в очаге погас, ей всё равно было тепло. Асмара, вконец истощившая все запасы физических и душевных сил, мгновенно засыпает, чувствуя спокойствие и безопасность. Ран осторожно убирает с её лица пряди рыжих волос, и оба волка застывают, понимая: на смену блаженному спокойствию приходит тьма.       На нежной щеке, с которой сошёл румянец, вызванный долгим бегом, а затем жарким занятием любовью, расцветает синяк: огромный и лилово-фиолетовый, уходящий под волосы. Риндо видит, как пальцы брата замирают над этим уродливым пятном, не решаясь коснуться.       — Я убью их всех, — внезапно произносит старший Хайтани, и младший кивает, напитываясь изнутри злобой и гневом. Месть за боль истинной обрушится на жителей деревни этой же ночью, пока маленькая истинная будет спать в их домике, спрятанном глубоко в густом непроходимом лесу. — Пошли.       Братья заботливо укрывают Асмару одеялом, хотя оно не идёт ни в какое сравнение с жаром их тел, а затем выходят в мороз непроглядной ночи, перекидываясь исполинскими волками. Они переглядываются, насыщаясь жаждой крови, циркулирующей в крови обоих, и срываются на бег, легко преодолевая огромные расстояния. Естественно, что у Асмары не было шанса сбежать, потому что, если бы Риндо действительно хотел её поймать, смог сделать бы это в мгновение ока.       Чёрные шкуры волков отливают серебристым блеском в свете восходящей луны, что сегодня светится необычайно ярко, набрасывая на себя бледно-красный покров. Лес гудит, чувствуя, как древняя магия приходит в действие, а огромный змей Асфодий изящно скользит меж корней, заставляя всю нечисть проснуться и начать великий праздник.       Морозный воздух обжигает ноздри, и волки улавливают в нём нотки огня, тёплого дерева, еды, а ещё разнообразие трав, что по поверьям должны уберечь от тёмных тварей, бродящих сегодня по земле наравне с людьми. Человечество удивительно в своём непостоянстве: отвергать магию, прячась за устоями веры, но вешать на своих домах ведьминские амулеты, которые якобы могут уберечь от зла.       Деревня показывается из-за деревьев абсолютно тёмная, если не считать пары золотистых огоньков: кому-то всё-таки не спится в такую ночь. Скорее всего молодые девушки тайком гадают, пока почтенные родители спят.       «Предсказания не сбудутся», — щёлкает зубами Ран, легко почуяв в воздухе тяжелый аромат ладана и воска — преподобный Кирке ведёт ночную исповедь, баюкая свою обиженную мужскую честь. — «С чего начнём?»       «Давай-ка согреем их, аники, а?» — через мгновение рядом с огромным чёрным волком появляется высокий юноша, ласково проводящий пальцем по острому лезвию томагавка, заткнутого за широкий пояс штанов. — Подожжём пару домов, попугаем, и тогда…       — Они сбегутся к церкви, — Ран встаёт рядом с братом, и они, оскалившись, делают шаг вперёд, начиная пересекать поле. Эти мерзкие злобные люди, посмевшие так легко усомниться в Икехаре, умрут в муках, и Хайтани обеспечат им это.       Они расходятся в стороны, легко ориентируясь в темноте, чтобы встретиться около церкви, что была центральным строением, соседствуя с одноэтажным зданием администрации. Каждый из братьев наобум поджигает рандомные дома, наблюдая, как языки пламени с возрастающим аппетитом начинают поглощать дерево и солому.       Если кто-то из жильцов находится не спящим в столько поздний час, то знакомится с острым томагавком одного из Хайтани раньше, чем успевает позвать на помощь. Кровь орошает лица Рана и Риндо, точно зёрна граната, алеющие на снегу. Волчья суть внутри довольно скалится и требует больше.       Оба Хайтани, испачканные с головы до ног, встречаются в условленном месте через полчаса и останавливаются в тени вяза, глухо шелестящего огромными ветвями, лишёнными листьев. Ран и Риндо расплываются в улыбках, когда всю деревню охватывает паника, и люди начинают громко кричать, зовя на помощь, и вот тогда вместо двух парней под деревом вырастают два огромным волка, что принимаются без разбору хватать всех попадающихся на пути жителей и безжалостно рвать на части.       Треск раздираемой плоти отдаётся сладкой трелью в ушах. Кости хрустят, точно хрупкие панцири моллюсков, и это — до дрожи приятно. Крики и паника усиливаются, пламя бушует на фоне, уничтожая дома, амбары и людей, не успевших выбраться наружу. Однако неизвестно, что хуже: заживо сгореть или попасть в пасть к злобному хищнику, поджидающему на улице?       «Брат, чувствуешь?» — Риндо тянет носом, даже в такой какофонии ароматов улавливая один — ненавистный более остальных: тот самый смертник, посмевший поднять руку на Асмару. Его запах — густой и мерзкий — успевает осесть мелкими каплями на щеке девушки, и Хайтани узнают его без проблем.       «Сбежать пытается, давай к конюшне», — оба волка срываются, оставляя позади обезображенные трупы, чтобы нагнать ублюдка, не умеющего держать руки при себе. Этот прыткий уродец успевает оседлать лошадь, но животное пугается, стоит столкнуться с двумя разинутыми зубастыми пастями.       Кобыла встаёт на дыбы, громко кричит и сбрасывает с себя седока, приземляющегося на мёрзлую землю с глухим стоном боли. Лошадь убегает, но братьев она не интересует. Они наступают медленно, сверкая в ночи ярко-фиолетовыми глазами, а парень перед ними замирает, точно испуганная дичь.       «Фу, блять!» — Риндо смешно фыркает, когда в нос ударяет ядрёный запах мочи, а между ног парня расползается горячая лужа.       «Ну, хоть не обосрался», — слишком уж благодушно замечает старший Хайтани и внезапно щёлкает зубами, так что уродец истошно вопит, будто девчонка, увидевшая в углу паука. — «Давай, я за правую, а ты — за левую?»       «Потом рот надо будет с мылом помыть», — волки обступают парня с двух сторон и нападают, впиваясь острыми клыками глубоко в мягкую, как масло, плоть. Мышцы рук рвутся легко, а из ран начинает вытекать горячая кровь. Жертва орёт дурниной, испытывая острую мучительную боль, но братья не останавливаются, а начинают тянуть на себя.       Слышится желанный треск — это рвутся сухожилия и мягкие ткани, кости выгибаются под немыслимым углом, получая колоссальную нагрузку, а сын главы чувствует, как голосовые связки срываются, и из горла доносится лишь предсмертный хрип, прежде, чем сердце парня не останавливается окончательно.       Звучит выстрел, и шрапнель отскакивает от конюшни, а Ран резко поворачивает туда голову, видя, как к ним идут оставшиеся в живых мужчины, вскидывая заряженные мушкеты. Волки оскаливаются, но прежде, чем бросится в атаку, до них доносится мощный порыв магии, а после у всех стрелков расходится кожа на шее, выпуская наружу алый водопад крови.       — Я вообще-то боюсь спать одна, — весело произносит Асмара, глядя на своих истинных. Изорванное ими же платье оказывается целым, так что ведьма без боязни обморожения добирается обратно до деревни, используя магию. Они какое-то время жадно смотрят друг на друга, а затем волки — оба измазанные в крови — обступают Икехару с двух сторон и мягко тычутся носами в узкие плечи. — Идём, надо закончить то, что вы начали.       Их появление на площади перед церковью было эффектным: тонкая стройная фигура девушки с развевающимися огненно-рыжими волосами и два исполинских чёрных волка, скалящих зубы в устрашающей ухмылке. Оставшиеся в живых с воплями ужаса бросаются к обманчиво спасительным дверям церкви, и Асмара видит, как эти святоши давят своих же соседей, друзей и членов семьи, пытаясь спасти собственную никчёмную жизнь.       — Изыди, дьяволица, и демонов своих забери с собой! — отец Кирке выступает вперед, когда всем «счастливчикам» удаётся укрыться под крышей церкви. Её шпиль в чёрном небе больше напоминает надгробие, и Икехара улыбается. — Это святая земля, и ты не можешь ступить на неё.       Асмара вскидывает бровь, а затем — легко и изящно делает шаг вперёд, оказываясь на территории церкви. Шум людей стихает, остаются только стенания раненых, треск огня и стоны умирающих.       — Зайди внутрь, пастырь, тупых овец следует вести за собой, — мужчина в страхе отступает назад, глазам своим не веря, а после захлопывает дверь в церковь и запирает на засов. — Надеюсь, вам будет тепло, преподобный. Передайте моей любезной мачехе пламенный привет от меня.       Асмара вскидывает руку, и огонь с ближайшего дома перескакивает на церковь, начиная жадно поедать деревянную крышу и стены строения. Дверь церкви снаружи придавливает шпилем, упавшим сверху по желанию Икехары. Она с жестокой ухмылкой наблюдает за жуткой пыткой, устроенной ей же всем оставшимся в живых жителям. На талии чувствуется приятное тепло рук братьев, снова ставших людьми.       До них доносятся вопли ужаса и мерзкий слегка сладковатый запах поджаривающейся человеческой плоти. Если уж Асмару определяют в злобные ведьмы, якшающиеся с дьяволом, то зачем разочаровывать говоривших это? Девушка не чувствует стыда или раскаяния. Она связана судьбой с такими же дикими злобными животными, стоящими по бокам от неё, и это — лучший подарок за все страдания.       — Пойдём домой, любимая ведьмочка? — мягко говорит Ран и оставляет нежный поцелуй на виске Асмары.       — Да, — отвечает ведьма и переплетает с братьями пальцы. — Домой.