Часть 1

      Долго ли, коротко ли, жил да был на свете один вампир. Вернее, долго жил. Целых триста пятьдесят лет. Как раз позавчера исполнилось. Неплохо так жил, скажу я вам. Не всегда счасливо, конечно, чего только в его жизни не случалось, но всегда ярко и с неиссякаемым любопытством ко всему, что с ним происходило.       А теперь вот стоит он, привязанный к серебряному кресту, брошенный всеми, одинокий, страдающий. Ну, в основном от скуки страдающий, потому что пойди тут постой три часа подряд без соцсетей. Хоть бы музыку какую включили заунывную. Ещё и чесноком обвесили, гады.       И все, что остаётся ему — вспоминать жизнь свою цветущую и придумывать, как разделается с тем, кто вероломно лишил его воли и свободы.       Ладно, не «его» — меня… меня кто-то приковал к этому гребаному кресту и обвешал с ног до головы чесноком, а я даже не знаю, как это произошло. И обидно, черт возьми. Не то что бы мне это причиняло ощутимый вред, скорее моральный, потому что чеснок я с детства терпеть не могу, а оно у меня было не такое, что продуктами перебирать можно. Да и крест этот холодный, зараза, что жопа проститутки зимой на трассе.       И уж на самом деле, я бы мог, конечно, освободиться. И не потому что я мегакрут. Хотя, без лишней скромности, не без этого. Но мне же надо узнать, кто меня пленил. Потому что, судя по антуражу, явно поработали здесь аматоры. Ведь серебро помогает исключительно от оборотней и лишь в полнолуние. Кресты… Даже не знаю. Может, от призраков. И то потому что у них они с кладбищем ассоциируются — чисто моральная травма. Овощи от микробов спасают, и то — неточно. А от вампиров только кровь мертвеца — да-да, привет братьям Винчестерам. Там вообще над сценарием явно кто-то, кто в курсе, поработал. И тем интереснее, как им удалось меня сюда притащить с таким набором знаний и навыков.       Помню, сидели вчера с Антохой в баре, потом я его дотащил до такси, чтобы он к своему блохастому ехал. Потом поужинал… А дальше все — провал в памяти. Очнулся уже вот так вот. И стою тут столбом, как дурак. У меня, между прочим, сегодня парикмахер на шесть!       Боже, наконец-то. Смотрю, как дверь открывается, и быстро перебираю в голове все известные мне методы изощренных убийств. Не успеваю, конечно — знаете, сколько я их за столько лет повидал? Вот! Тут и дня не хватит, не то что пары секунд. И заходит такая… кхм… дама, что даже убивать жалко. Ну вот прям в моем вкусе, надо же так. Причём во всех смыслах этого слова. А я, между прочим, не завтракал. Так что невольно облизываюсь.       — Попался, грязный кровосос!       — Ну, так заперли бы меня в номере с душем — был бы чистый, а так — сами виноваты! — обиженно выдаю я.       Моя фраза заставляет ее споткнуться на слове. Смотрит на меня удивлённо. Неужели и впрямь думала найти меня сломленным или хотя бы сконфуженным. Но берет себя в руки.       — Ты бы не ерничал, Николенька. Или лучше сказать, барон Николя Пьер де Брайе?       Торжествует, не понимая, что дыхание у меня перехватывает вовсе не от второй части предложения. Если бы они действительно копали, если бы имели связи и силы, то знали бы не байку, которою я и сам кому ни лень рассказываю, а, например, то, что никакой я не барон, а сын обычной шлюхи, которая залетела и поняла, когда плод уже травить поздно было. Что умерла она от сифилиса, когда мне было лет пять, и до четырнадцати я жил на улице. А потом на мою симпатичную мордашку позарилась пожилая вдова местного барона и взяла к себе. Это была замечательная женщина, страстная и горячая, несмотря на возраст. Она научила меня любви и попутно этикету, умению вести себя в обществе, держать удар не физический, а словесный, и хлестко бить в ответ, не скатываясь в оскорбления и не давая повода для дуэлей. Научила обходиться с женщинами, их тайнам, слабостям и сильным сторонам. Научила получать удовольствие от жизни.       Когда она умерла, мне пришлось спешно покинуть её поместье, чтобы не сталкиваться с толпой наследников. Тем более, что им бы вряд ли понравилось то, что я прихватил с собой увесистый ларец с украшениями.       Время тогда было хорошее, не то что сейчас. Все было проще — ни тебе электронных документов, ни страхового полиса, ни общих баз данных. Так что я самовольно взял себе титул барона и фамилию вдовы и поехал, куда глаза глядят. Поменяв в последствии множество фамилий, имени я всегда оставался верен, слегка лишь меняя его под особенности страны. Так в Германии я был Николасом, в Штатах и Англии — Ником. Здесь же меня звали Николаем. И все же, нежная привязанность к первой вымышленной личности у меня осталась, видимо, как ностальгия по временам, когда я был человеком.       Но при всем разнообразии форм моего имени, Николенькой меня называл лишь один человек. Так что нет, напрягло меня совсем не то, что она рассчитывала. Я даже присмотрелся на всякий случай внимательнее. Конечно, не она, «та» умерла так давно, что я уж и лица её не помню, только нежный шёпот «Николенька» и тонкие пальцы, вплетающие ромашки в мои волосы.       — Допустим. А вот ваш титул я не знаю. — Конечно, так себе инициативу перехватил.       — Просто Маргарита, не люблю официоза.       Хм, Гретхен, значит, ох и немало мистических сердец похитило это имя в литературе.       — И что же вам от меня нужно, «просто Маргарита»?       — Ответ «избавить этот мир от нечисти» чем не устраивает?       Вздыхаю протяжно, а потом стекаю на пол чёрным дымом, стелюсь низко, обволакиваю собой тонкие щиколотки, нежно поднимаюсь выше, лаская упругие икры в тонком капроне, шаловливо оглаживаю аппетитные бедра под скользящей тканью юбки, и материализуюсь уже за спиной, сжав своими руками её талию. Ну, что поделать, есть у меня слабость к театральным эффектами.       — А чего ж тогда не избавились, когда я был без сознания? Кстати, как это вам удалось? — шепчу в самое ухо, глядя, как встают дыбом маленькие прозрачные волоски на её шее, а кожа покрывается пупырышками. — Судя по остальным методам, кто-то вам помог с первым пунктом. Он и имя моё сказал, и накачал чем-то мой ужин. Кто же?       Вдыхаю её запах, пробираюсь сквозь аромат дорогого парфюма, совсем лёгкий — кожи, вычленяю тонкий железистый — крови. Ожидаю почувствовать в нем примесь страха, адреналин всегда добавляет определённые острые нотки, но вместо этого отчётливо улавливаю возбуждение. Вот это сюрприз!       — А может, — она разворачивается в моих объятиях, — это все сделала я сама, чтобы заинтересовать понравившегося мне мужчину?       Смотрю в её расширившиеся от желания зрачки и почти верю. Почти, потому что уж слишком все это щекочет моё самолюбие, чтобы оказаться правдой.       — А зачем такие сложности? Можно ведь было просто подойти и познакомиться по-человечески.       — Но ведь и ты — не человек. А я, возможно, немного питаю слабость к театральным эффектам. — Проводит пальцами с острыми ноготками по моей щеке, заставляя теперь мои мурашки взволновано заметаться по телу. — К тому же я узнала не только, как тебя зовут, но и то, сколько таких безымянных, желающих познакомиться, проходят через твою постель, чтобы наутро ты забыл даже их лица. Но меня ты точно запомнишь, Николенька.       Сдаюсь. Не верю до конца, чую какой-то подвох, но уже все равно, потому что даже очень старый вампир, душа которого давно выжжена, а сердце смято, все равно мечтает о настоящей любви, как пресловутая портовая блядь. О той самой, раскрученной в фильмах, второй половинке, с которой совпадают не только интересы, но и мысли, которая, сама того не понимая, вскрывает старые тайны.       Поэтому тянусь к её рту, пью поцелуй, как кровь, ловлю нетерпеливые вздохи. Но не тороплюсь, уж если я и научился чему в сексе за последние триста тридцать пять лет, так это — не спешить. Медленно, прикусывая немного оттопыренное ушко, расстегиваю маленькие пуговички на блузке, приподнимаю руками юбку, сминаю ягодицы, а затем забираюсь пальцами под капрон и тонкое кружево, чтобы неспешно помассировать, приласкать не только губы наверху, но и там, проникнуть слегка на полфаланги и тут же вытащить, чтобы провести этим же пальцем чуть вверху и левее, надавив и помассировав рядом с клитором.       Ловлю её вздохи, снимаю неспеша одежду. Освобождаю из оков пушапа две белоснежные небольшие груди с уже выпирающими сосками, целую каждый, облизываю языком тёмную ореолу, не сдерживаясь, поднимаюсь языком вверх по шее, и прокусываю кожу, слышу тонкий вскрик, делаю всего один глоток, а затем зализываю две аккуратные дырочки и снова опускаюсь вниз, укладываю Гретхен на холодный пол и дальше согреваю изо всех своих вампирских сил.       Юбку отбрасываю сразу, а вот колготки снимаю бережно, стараясь не оставить затяжек, или не приведи господь — стрелок. Это только в плохих фильмах их разрывают пальцами, но уж я-то знаю, как женщины относятся к подобному, хуже — только порвать бюстгальтер, за это можно и зубами в нежное получить. Избавляю её и от трусиков, а затем опускаю голову между её ног. Слушаю нарастающие стоны, чтобы увериться, что все делаю правильно, нахожу нужную точку и то давлю на неё языком, то наоборот едва касаюсь, вызывая разочарованный вздох. Дразнюсь немного, а затем снова поднимаюсь выше, целую солоно и не успеваю очнуться, как оказываюсь сам на спине.       Теперь моя очередь расслабиться и вздыхать. Боже, благослови Францию за изобретение минета. Великая страна — горжусь, что там родился. Ещё некоторое время плавлюсь под горячим умелым напором, а затем смотрю, как Маргарита седлает меня сверху, сжимая крепкими бёдрами, как насаживается медленно, но сразу глубоко, обхватывая тёплым тесным нутром. Сжимаю её бедра крепко пальцами, и сам подаюсь вверх, вызывая короткий стон, а затем позволяю делать ей все, что заблагорассудится, растворяюсь в нарастающих ощущениях и уже почти на пике оргазма замечаю кровавый блеск в её глазах и ставшие по акульи острыми зубы.       — Что за?..       Пытаюсь подняться, но тонкая женская рука с неожиданной даже для вампира силой прижимает меня к полу. И все же паника пробирает меня, только когда, не прекращая двигать бёдрами, впивается своими зубами мне в шею.       Натурально кричу. Мне больно и ещё дико, по-настоящему, страшно. Чувствую, как с кровью из меня высасывают ещё что-то очень важное. Но почему-то, несмотря на это, мне все еще безумно хорошо. Будто это ощущение смертельной опасности делает секс настолько ярче, что оргазм кажется взрывом ядерного заряда. В итоге от жуткой смеси боли, ужаса и удовольствия теряю сознание.       Прихожу в себя на том же полу. Маргарита, обнажённая и соблазнительная, несмотря на все то, что творилось раньше, спокойно лежит рядом, рисует пальцами узоры у меня на груди.       Беру себя в руки, собираю все силы, чтобы не заорать и не отползти в дальний угол. Стараюсь мыслить критически. Я жив, относительно здоров, не считая слабости и головной боли, а значит, не стоит себя вести недостойно мужчины.       — И что же ты за тварь? — спрашиваю хрипло.       — Ну почему же сразу тварь? — надувает обиженно губки, что совсем не вяжется с предыдущим образом, — я — дух любви и страсти.       — Суккуб… — Доходит до меня, в какое дерьмо я вляпался.       Кивает, улыбается хищно, хотя зубы снова обычные, человеческие.       — И почему я все ещё жив?       Эти демоны хуже вампиров, знаю, что питаются они не столько кровью, сколько жизненной силой. Понимаю, что меня вряд ли отсюда выпустят, и жив скорее всего только потому, что она хочет поиграться.       — Ты сильный. Не зря мне понравился, я давно не была такой сытой, а ты здоров и даже разговариваешь.       — И что теперь? Запрешь меня в этом подвале?       — Зачем? Ты придёшь ко мне сам. Думаю, с таким потенциалом, мне тебя лет на пятьдесят хватит.       — С чего бы мне к тебе приходить?       — Потому что меня ты не сможешь забыть, Николенька.       Права. Как же она права, и я — пропал. Возможно буду тянуть и откладывать до последнего, и все равно идти снова, потому что не смогу отказаться от неё, от этого совпадения друг с другом на сто процентов, от ядерного взрыва внутри на пике боли, ужаса и удовольствия.       Киваю ей согласно, а потом подаюсь вперёд и впиваюсь ей в шею. Грубо, по-звериному, как не поступаю ни с кем, пью жадно, почти захлебываясь, чувствуя, как стекает по подбородку красная струйка.       Не пытается вырваться, подставляется покорно, ждёт, пока наемся, пока не отвалюсь сам, будто сытый клещ, тяжело дыша. Улыбается ласково, не обращая внимания на то, как кровь толчками вытекает из раны и тянется к моим волосам. И я вдруг тоже улыбаюсь в ответ. Расслабляюсь под её руками, откидываюсь на спину, прикрывая глаза. Решаю — будь что будет.       — Только в следующий раз — на моей территории.       — Почему? — действительно удивляется то ли от моего явного согласия, то ли от желания диктовать условия.       — Потому что у меня огромная кровать, ортопедический матрас и чистые простыни. А ещё горячий душ и отличный кофе с утра.       — Ты же не ешь и не пьёшь ничего из обычной еды. Зачем тебе кофе?       Я и правда не ем и не пью, но обожаю аромат. Еда — это пожалуй единственное, о чем я тоскую из моей человеческой жизни. Видимо, до сих пор сказывается голодное детство.       — У меня есть мои маленькие слабости.       — Тогда договорились, Николенька, — тянется за поцелуем, будто скрепляя невидимый контракт, отвечаю, не раздумывая.       Понимаю, что, возможно, это самое глупое решение моей жизни, что возможно, оно будет последним, и осталось мне всего лет пятьдесят. И все же не думаю, что пожалею, потому что впервые за последнюю сотню лет чувствую себя по настоящему живым, несмотря на то, что мою жизненную силу изрядно подпили.       — Tout ce que tu veux, Gretchen, mon âme. Tout ce que tu veux.