Заключительный Аккорд

Ничто не черное. Так только кажется, потому что до глаз не долетает ни единой частицы света. Ничто не холодное. Так только кажется, потому что в пустоте нет ни капли тепла. Ничто не пытается его разрушить. Это только материя и жизнь рассыпаются под собственным давлением, потому что ничто его не компенсирует. Но от этого вообще ни капельки не легче. Какая разница, какие там определения правильные, когда единственное, что хочется делать в этой ситуации — бесконечно выть от холода, боли и непроглядной тьмы? Он и воет. Бесшумно, потому что звуку не в чем распространяться. Цепь, которой он был скован, разрушилась первой. Крепчайший из металлов здесь быстро оказался ничем. Затем несуществующий мрак медленно пожрал тело. И его дух остался обнажен во тьме. Он по частям растворяется в ней, попытки сопротивляться, кажется, делают только хуже. Но он постоянно создаёт себя заново, заменяя разрушенное. Рано или поздно силы закончатся, но ему уже без разницы. Единственное, что важно — это одна непрерывно повторяемая мантра: “Я существую”. Здесь нет пространства для движений, нет даже долбанного времени, чтобы отмерять длительность страданий. Только он сам и непроницаемые стены мира, из которого его изгнали. Стены — его последнее спасение. Они холодны, но все еще теплее окружающей тьмы. Они пронизаны отголосками жизни, которую он пьет по капле. Они материальны, они существуют, и в них есть время. И они безнадежно, абсолютно неразрушимы. Единственный путь назад — через ворота. Он колотит в них с тех самых пор, как попал сюда. Зная, что ворота не откроются, он все же продолжает стучать все свое бесконечно длящееся растянутое мгновение. До тех пор, пока однажды на черной матовой поверхности не возникает светящаяся точка и не расползается в тонкую, пронзающую толщу трещину. Это происходит вопреки всем известным законам мироздания, но это последнее, что его волнует. Всей своей волей он устремляется к этому свету, просачиваясь внутрь… И боль заканчивается. Он лежит посреди бескрайней вересковой пустоши. Цветы пахнут пронзительно и резко, слишком едко для его нового носа. Травы и колосья с шелестом ложатся в ладони, и огонь жизни пульсирует в них, словно кровь живого существа. Он дышит полной грудью и прохладный влажный воздух вливается в легкие. Он существует. Он выжил. Пытка прекратилась. Он в порядке. И низкие облака плывут по небу над головой, подгоняемые ветром. Он боится даже шевельнуться, словно это серое небо может разбиться от любого движения, и только молча наблюдает за тем, как неистово вихрятся в небесной выси грозовые тучи. Ветер пригибает цветы вереска к земле, треплет волосы и обдувает лицо. Внезапно раздается грохот, и молния ослепляет на миг. Через еще одно мгновение все пространство от земли до неба пронизывают серебряные струи дождя. Ливень, к его удивлению, холодный и мокрый. Приподнявшись, он вытирает повлажневшее лицо промокшим рукавом, впрочем, особой пользы это не приносит. И ощущает, как промозглый ветер продувает сквозь неприятно потяжелевшую одежду. Тогда, осторожно поднимаясь на подрагивающих ногах, он делает один неуверенный шаг и, нелепо взмахивая руками, едва удерживает равновесие — трава уже превратилась в скользкое месиво. Правая нога немедленно увязает в чем-то мягком и теплом, нетронутом дождем. А затем кожу словно обжигает сотней раскаленных игл — он рывком отшатывается назад, и все же неуклюже падает обратно в мокрый вереск. При ближайшем рассмотрении ступня оказывается опухшей и покрытой мелкими алыми точками, а нечто мягкое — разрушенным муравейником, вокруг которого теперь снуют встревоженные красные муравьи. В голове сами собой всплывают несколько красноречивых слов, но все, что удается выдавить — сиплый хрип, быстро перетекающий в приступ кашля. Дождь обильно льет с неба и, судя по всему, не собирается прекращаться, а новое тело дрожит все ощутимее. Он окидывает взглядом пустошь в поисках укрытия, но один только вереск с колосками покрывает поле до самого горизонта. Лишь вдали на западе различимы заснеженные пики гор, покрытые дымкой. Сердце бьется быстрее — в этом мире еще столько всего, что он должен увидеть! Однако, человеческие ноги — чрезмерно медленное средство передвижения. Стоит лишь пожелать — и тело услужливо меняет форму. Сильные птичьи крылья возносят к серому небу, он проносится над землей, оставляя вересковую пустошь позади. И ликующая соловьиная трель звенит в воздухе. Птице дождь не страшен, как не страшно и расстояние. Величественные горные хребты, раскинувшиеся, насколько хватает взора. Зеленые гроздья деревьев, венчающие хрустальную ленту реки. Золотящиеся в закатном солнце пшеничные поля. Проносящиеся мимо один за другим процветающие города и деревни. Этот сияющий, трепетный мир пробуждает в нем накрепко позабытое чувство. В стремительном полете, сиянии солнца, стрекоте кузнечиков и шуме листвы ощущается Единение. Он — осознанная частица этого мира, ровно так же, как и мир — часть него. Они неразрывны и неразлучны — теперь уже навсегда. И у всего в этом мире есть собственное имя. Вот, к примеру, река. А у реки — лесная опушка. Ветер резвится в древесных кронах. И у солнца, и у неба, и воздуха — у всего вокруг есть значение, и всё сосуществует вместе. И он… У него тоже есть имя. Айвэ. Айвэ — хребет в горной цепи. Айвэ — звездная искра в ночных небесах. Айвэ — нота в общей песне. Мир поет, и он поет вместе с ним. Их голоса сплетаются воедино, и Айвэ мечтает, чтобы не было ни прошлого, ни будущего. Он знает, что это неправильно, но сейчас готов заплатить чем угодно, лишь бы этот прекрасный настоящий миг длился как можно дольше. И он гонит прочь мысли о прошлом. О том, что такие раны не затягиваются сами собой и рано или поздно дадут о себе знать. Сможет ли он вообще с ними жить? Конечно, сможет. Все будет хорошо. Теперь все обязано быть хорошо. Ведь сейчас он действительно верит в это. И ничего больше не имеет значения. И Айвэ поет, и мир поет. Но в идеальной на первый взгляд гармонии неуловимо проскальзывает ощущение неправильного. Он с легкостью выводит ноты, но голос дрожит, словно перетянутая струна, которую силой заставляют звучать правильно и которая вот-вот неминуемо порвется. Но такого не может быть. Все должно быть хорошо. Всё будет хорошо. Он знает это наверняка. Его песня срывается одним последним невыносимо тревожным аккордом, и мир замолкает вместе с ним. Знакомая мертвая тишина царапает слух. Ощущение смертельной ошибки парализует, пробивает холодной дрожью вдоль хребта. И он бессильно падает с неба подбитой птицей. И мир молчит, молчит нестерпимо долго, наблюдая за его падением. Он камнем летит сквозь неподвижный воздух и ветви деревьев, теряя перья и крылья. Когда тело его приминает колоски на лесной поляне, мир начинает петь снова. Но Айвэ уже не может ему вторить. Оцепенев, он смотрит в небо. По-прежнему бескрайнее и прекрасное, но в то же время столь далекое. Он протягивает к нему руку, словно пытаясь дотянуться, но мир ускользает из пальцев, подобно воде. Все вокруг — поляна, трава, деревья становятся вдруг бесконечно недостижимыми. В панике он вскакивает, бросается к ближайшему дереву, касаясь руками такой настоящей шершавой коры. Но оно, крупно вздрогнув от прикосновения, стремительно чернеет. Водопад листьев срывается с иссушенных ветвей и обрушивается на него мельтешащим вихрем. Айвэ бессильно опускается на колени. Вынимает застрявший в волосах лист, глядя на него пустым взглядом. В голове звенит тишина. Ни единого чувства, ни единой мысли. Только что пред ним ширилась светлая дорога, что внезапно обернулась бездонной пропастью, и теперь он падает все ниже, окончательно растрачивая и без того малые шансы на что-то хорошее. Нет же. Этого не может быть! Он всё исправит. Отыщет причину. Тогда всё снова будет хорошо! И он снова сможет петь. Сидя у корней увядшего дерева, Айвэ ничего не видит перед собой. Всё его внимание сосредоточено на собственном разуме. Что он сделал не так? Где ошибся? Как это исправить? Он лихорадочно ищет причину, но, кажется, лишь сильнее вязнет в ощущении непоправимого. Он должен что-то сделать. Решить эту загадку, остановить падение в бездну. Но что же? Что он должен сделать? Он не уверен, но, кажется, кричит, повторяя этот вопрос снова и снова. В любом случае, ответа нет. Он должен справиться — сам, один, как и всегда. Ничто ему не поможет. Всё новые и новые попытки осмыслить происходящее не помогают найти причину. Но он упорно продолжает изматывать себя бесплодными поисками, пока злость, смешанная с отчаянием, не переполняет чашу терпения, переливаясь через край. Поляна вспыхивает ярким пламенем, и опавшие листья мгновенно рассыпаются пеплом. Дерево за спиной превращается в факел и обдает жаром. Потому что это несправедливо, потому что так не должно быть, потому что это невыносимо, потому что он так устал! Плотно сжатые кулаки, кажется, сводит судорогой. Айвэ с трудом разгибает пальцы, обнаруживая кровавые следы от ногтей. Ему уже все равно. Он бессильно опускает руки в покрытую пеплом траву. Может быть, все и будет хорошо. Но он больше не верит в это. Вместо того, чтобы продолжать борьбу, он прячется от реальности в туманной глубине собственного сознания, куда не достигает ни свет, ни огненная ярость. Там он и остается. Ледяной холод кажется почти освежающим, а тишина — успокаивающей после лихорадочной круговерти чувств. Здесь нет жгучей необходимости что-то решать, нет удушающего чувства вины, нет даже отчаяния. Ничего из этого. Ход мыслей Айвэ вдруг сбивается. Ему не хочется верить в сложившуюся в одно мгновение и пробирающую до костей догадку. Но он знает, что она правдива. Закрывая глаза и внимательно вглядываясь в повисающую перед взором мглу, он видит Ничто. Дыру, рану, прореху, прочно пустившую корни в основании его сущности. Ощущение такое, словно его снова приговорили к казни. Только в этот раз ему куда страшнее. Слишком хорошо он знает, что его ждет. Айвэ выбрался из бездны, но бездна укоренилась в нем, и бежать от неё уже некуда. Он всё-таки бежит — прочь с обгоревшей поляны, запинаясь о кривые корни и цепляясь длинными рукавами за кусты, ведь оставаться у сгоревшего дерева так мучительно, что ему снова хочется выть. Но он сжимает зубы, прокладывая путь сквозь тернистую чащу до тех пор, покуда лес не сменяется каменистыми холмами, в расщелине которых ютится водоем. Озеро недвижимо. Подобно зеркалу, оно отражает синее ночное небо и серебряные созвездия гроздьями горят в его темной глубине. Повинуясь внезапному порыву, он опускается на колени у кромки воды и погружает в нее руки, ожидая что гладь озера пойдет кругами. Но этого не происходит. На незамутненной поверхности он различает собственное отражение, коронованное звездами. И это вдруг напоминает Айвэ о прошлом. О том, каким он был до того, как начал разрушаться. Блестящий ум. Пламенная воля. Сила, большая, чем у любого из его собратьев-духов. И звезды, вплетенные в его волосы чужими руками. Каким свежим был мир, когда они впервые открыли глаза и увидели новорожденную землю, сонную, полыхающую первозданными огнями, подбирающую первые ноты своей песни. Они были там, дабы помочь ей принять форму и напоить красотой. И он, один из многих, поднимал из земли горные пики и опускал меж холмов непослушные ленты рек. Но, наделенный возможностью видеть дальше и глубже других, он всегда оставался до боли иным, недосягаемым для остальных. И хоть раз, хоть бы раз эта сила сработала ему на пользу! Хотя… Может, она и сработала. Ведь едва ли кто-то из его собратьев пережил бы Ничто. Они бы не справились. Не выдержали бы того безумного давления, что выдержал он. Айвэ ощущает, как вздрагивает его тело — кажется, руки замерзли в холодной воде. Он вынимает их, подносит к лицу. Кровавые полумесяцы сошли на нет, и тонкие пальцы чуть дрожат, прежде чем снова сжаться в кулаки. Он даст отпор. Может быть, он сможет дать отпор. По крайней мере, он попытается. Он ведь не позволил разрушить себя там, в кромешной тьме, окружавшей его со всех сторон. А это — остатки, тень пережитой боли. Он удержит, обратит это. И оно исчезнет навсегда. Дни идут. Звезды скрываются в глубине озера, позволяя воде наполниться солнечными всполохами, только чтобы появиться снова с последним лучом заката. Рану можно исцелить, а прореху — залатать. И Айвэ пробует, снова и снова, заткнуть её чем-нибудь подходящим. Энергией, идеями, белыми цветами, растущими на берегу озера. Но дыра поглощает все, что он ей преподносит. И пугающе зияет в глубине сознания, не становясь меньше. За стенами мира он упрямо воссоздавал каждую из частей себя, которую пожирало Ничто, но теперь у него не выходит придумать хоть что-нибудь, что заставит её закрыться. Или хотя бы болеть чуточку слабее. Дни складываются в недели, а недели — в месяцы, но ничего не меняется. Возможно, ему уже кажется, но края дыры стали заметно шире. Беспокойство нарастает медленно и неуклонно. Айвэ уже испробовал все, что приходило в голову: энергия не кончается, но идеи подходят к концу. Что еще ему остается? Должно быть что-то. Он же пообещал себе, что справится! Неужели… Ему придется просить помощи? И у кого? У собратьев? Тех самых, что когда-то вышвырнули его за стены мира за то, что он пытался показать им нечто за рамками их поверхностного мышления. Он лишь хотел вытянуть других за пределы их узеньких миров, чтобы они наконец увидели ту же потрясающую вселенную, что открывалась перед его взором. Готов был поделиться каждым из своих даров, если б только их пожелали принять… Что они сделают, узнав о его возвращении? Попытаются ли привести приговор в исполнение повторно? Знали ли они, на что обрекали его? И если да, разве это не противоречит их столь справедливой системе правил? Нет, наверняка не знали. Может быть, они и идиоты, но не лицемеры и не лжецы. И если выбирать между неуклонно растущей дырой и помощью идиота… Айвэ выберет второе. Ведь сам он на скудоумие никогда не жаловался. Тогда он отправляется на поиски. Но, к своему удивлению, не находит и частицы их силы в знакомых заливах, пещерах и расщелинах гор. Некогда прекрасные сады поросли лопухами и желтыми одуванчиками. Изумрудная заводь затянулась ряской, а ветер не поет в каменном лабиринте гор, но бессмысленно свистит, давно позабыв о хозяине. Словно бы и не было в этом мире никаких духов. Айвэ ищет, сбиваясь с ног, заглядывая во все закоулки, но везде его встречает лишь пустота. Его охватывает странное оцепенение. Теперь он понимает, что и в песне мира все это время не звучало иных голосов, кроме собственного. Что произошло?.. Куда подевались его собратья? Неужели, пока он был в безвременьи, в своем бесконечном мучительном моменте, десятки тысячелетий свели их на нет? Что, если он — последний в своем роде? Усевшись на один из обломков некогда величественного дворца, он подпирает голову рукой. Перед глазами невольно проносится калейдоскоп воспоминаний. Давно умолкшие голоса отдаются эхом в закоулках памяти, вновь и вновь повторяя фразы, въевшиеся в память жгучей кислотой. “Брат, пойми меня, пожалуйста, дело в тебе. Это ты не уважаешь право других быть теми, кем им хочется”. “Ты не признаешь иного видения, кроме собственного! Никто не сможет быть счастлив рядом с тобой!”. “Айвэ, ты просто держишь всех остальных за идиотов”. — Нет, — отвечает он вслух. — Вы просто хотели меня переделать. Потому что я слишком выбивался из вашего представления о том, каким должен быть мир. Его голос отдается эхом под полуразрушенными сводами. Отвечать уже некому. И мысль эта неожиданно горька на вкус. Так странно. Он помнит, что ненавидел их до скрипа зубов, пока Ничто еще не отняло его способность ненавидеть. Помнит, как мечтал отомстить, если когда-нибудь выберется из этой смертельной ловушки. Но теперь их нет больше. Остался только Айвэ. Возможно, именно поэтому он сумел вернуться. Возможно, самому миру было настолько пустынно без духов, что он решил вернуть его обратно, чтобы петь не в одиночестве. Что ж. Похоже, никто ему не поможет. И залечить рану самому у него не вышло. В таком случае, он будет противостоять ей настолько долго, насколько это возможно. И так Айвэ решает жить. Жить, не думая ни о бездонной пустоте внутри, ни о песне мира, которой он не может вторить. От его собратьев в мире осталось немало заброшенных святилищ, башен и крепостей. Он находит подходящую башню и делает её своим новым домом. Когда сидеть в одиночестве становится слишком скучно, находит себе нескольких учеников из местных деревень. Людишки оказываются на удивление смышлеными, создают в крепости суету и скрашивают его будни. А когда умирают — ему не составляет труда заменить их на новых. Затем он вновь берется за эксперименты. Экспедиция в северные горы проходит плодотворно и, возвращаясь, Айвэ приносит в кармане пару драконьих яиц, из которых вскоре появляются на свет два легкокрылых переливчатых создания, готовых послужить достойным развлечением на ближайшее тысячелетие. Иногда, между делом, он проверяет дыру в глубине разума. И с ужасом отмечает, что она по-прежнему растет. Более того, с каждым днем отвлечься от ее не-существования становится все сложнее: в груди крепнет тянущее чувство, напоминающее водоворот. Словно между его ребер кто-то поместил воронку, которая, набирая обороты, все быстрее затягивает в бездну его способность быть живым. Это невыносимо. Ему хотелось бы кричать, но слишком устал даже для этого. Всё равно никакой крик не опровергнет ледяной, как само Ничто, факт: он обречен. Очень скоро это ощущение переходит в непрекращающийся голод — кажется, Айвэ готов съесть что угодно, лишь бы заткнуть чем-нибудь зияющую дыру, пожирающую его изнутри. Он знает, что это не поможет. Но сама логика бессильна перед сводящим с ума желанием. И, в конце концов, стоя на самом первом из ста этажей башни, он в полубреду прижимается грудью к каменной стене. Стена, вздрогнув, чернеет и обращается в пепел. Ужасающий скрежет и грохот на время возвращают Айвэ в реальность и он, стрелой вылетая из дверей, слышит, как крепость обрушивается за спиной, хороня под камнями и драконов, и смешных людишек, и все его не менее смешные попытки жить. Ничто оказалось сильнее. Айвэ давно это понял. Но дыре мало уничтожить его самого. Она готова пожрать и весь этот прекрасный поющий мир. Он с ужасом понимает, что именно это случится, как только его воля сойдет на нет. В нем пробуждаются давно забытые чувства — бессильная ярость и отчаяние — тлеющие угли былого пожара, не приносящие никакой пользы. Но он не может, не может позволить этому случиться. Что же ему делать? Как спасти то единственное, что у него осталось? *** Айвэ стоит у ворот. В конце концов, он нашел ответ. Не ответ даже, а приговор. Смертный. Стены мира — то единственное, что способно защитить сущее от Ничто. За воротами ожидает зияющая пропасть. Его ад, из которого он так и не сумел сбежать. И закрывая глаза, Айвэ медленно толкает створку.