ампутация праздника

Я не понимаю, сплю я или нет. Больше склоняюсь к тому варианту, что нет, да и некоторые признаки окружающего мира мне об этом говорят. Например, цифры на часах возле доски не пляшут, и математические схемы на плакатах не кривятся импровизированными лицами. На календаре девять часов, а на часах тридцатое ноября две тысячи тринадцатого года. В кабинете медленно рассеивающаяся тьма и свежие сугробы, уже расчерченные следами ног и колёс. На улице стерильный свет ламп, встроенных в потолок, и мои ровесники, как попало сидящие за партами. В голове формулы. В учебнике клубок бреда, который медленно распускается. Я не выспался — до половины пятого утра сидел и тщетно пытался успокоиться, пока соседи за стеной решали какие-то свои проблемы. Утром я узнал от матери, что соседей у нас нет, квартира через стену пустая — но мне уже было всё равно. Мне и сейчас всё равно. Но приходится маскироваться, прикидываясь, будто я внимательно слушаю. Идёт урок алгебры, и новая молодая учительница с громким голосом лезет из кожи вон, чтобы заставить семиклассников окончательно разлюбить абстрактные науки. У меня перед глазами тетрадь, в которой ничего не написано, кроме сегодняшней даты и заголовка «класссная работа.». Смотрю вправо, в тетрадь моего соседа. У него коряво выведено несколько формул, под ними «задание номер 123», и на полях дурацкие карикатуры-рожи. Я склоняюсь вправо и шепчу: — Слышь, Олег… А какой сейчас пример мы делаем? — Вот этот. — Олег тыкает торцом шариковой ручки в центр страницы. — Вроде. — Ну так вроде или реально? Ты определись. — Так ты какого хрена не следишь? — Хочу и не слежу. Это моё, вообще-то, дело. — Да иди ты в жопу. — Сам иди! — Я говорю это уж как-то слишком громко, что уже не похоже на шёпот, и учительница это замечает. — Андреев, если ты не замолчишь, то до конца урока будешь у доски стоять. — Простите, Алевтина Павловна… Слово «доска» отталкивает своей нецелесообразной чёрствостью. Мне кажется, что где-то в глубине моей души я ненавижу это слово. Спустя десять минут «Скотина-Алевтина», как прозвали её остроумные старшеклассники, выходит из класса, стуча каблуками — её вызвала биологичка, заглянувшая в кабинет посреди урока, на какое-то срочное совещание. Класс будто выдыхает после напряжения, и воцаряется гам. Все вокруг достают телефоны. Я не достаю ничего. Олег достаёт книгу. Он умный и любит читать. — Слышь, Олег… Ты это… Извини, что я тебя отвлёк. — Да ладно. Извини за то, что я тебя послал. — Че, мир? — Ну можно. Слово «мир» мне кажется глухим и притягательным. Оно в каком-то роде восхищает. Я хочу, чтобы десяток «ми́ров» где-нибудь на пустыре сошлись на стрелке с четырьмя «доска́ми» и избили этих тварей до кровавых пузырей из носа. — Кстати, что там у тебя за книга? — спрашиваю я, когда Олег вытаскивает закладку из-под девятнадцатой страницы. — Называется «Праздник, который всегда с тобой». Автор Эрнест Хемиг… Бля… То есть Эрнест Хемингвэй. Про его жизнь. То есть жизнь автора. — А что за автор? — Ты глухой? Эрнест Хемингуэй. — Это понятно. Просто я его не знаю. Я же только сказки Пушкина читал и «Сталкера». Это ж американский автор, да? — Да как ты догадался! Гений! Да, я гений. Не все гении читают книги. Я склоняюсь лицом к хаотично-ребристой поверхности парты и спектрально ухожу в себя. Мне не понравилась нелепая фамилия писателя, но в названии книги действительно что-то есть. Я сжимаю слово «праздник» между пальцами и отправляю в рот. На вкус как холодная твёрдая куриная кость, с которой кто-то неизвестный уже обглодал всё мясо, которым, в свою очередь, являлось слово «жизнь». Праздник всегда с тобой… Всегда с тобой… Как интересно. Что же может быть «всегда с тобой», независимо от ситуации? Даже очки снимают на ночь. Прихожу к выводу, что праздник-жизнь для человека — это как дополнительная конечность из костей и мышц, обтянутая кожей, подходящей по оттенку к цвету кожи остального тела. Неотделимая и бесполезная, которая иногда помогает в существовании, но чаще мешает, которую не снимешь, не отделишь, не положишь в банку на тумбочке у кровати, как дедовскую вставную челюсть. Праздник-жизнь — это как обычный праздник, который стабильно происходит каждый год, как день рождения, но каждый день, рутинная радость, рутинное торжество, рутинное похмелье у взрослых. Ну или, как если бы день рождения, со всеми тортами, поздравлениями и матерными криками, был дополнительной рукой или ногой, которая отрастала бы каждый раз, когда ты становился старше. И жизнь, и день рождения, и праздник — все эти понятия кружатся перед моими глазами, будто пельмени в супе. Я люблю пельмени, но сейчас я почему-то не голоден. Я беру кастрюлю и смываю понятия в унитаз, и мне приходит в голову, что может, праздник-жизнь можно убрать от человека. Взять медицинскую пилу и ампутировать. И это будет не убийство. Просто человека лишат праздника, и поздравлений, и подарков. Думаю, что он расстроится не сильно… Ну по крайней мере, я бы не расстроился. Я бы не обиделся, если б мой праздник присобачили кому-нибудь другому, как в истории про монстра Франкенштейна, и праздник был бы всегда с другим, пока я прозябал бы в прозрачной границе миров. Я не знаю, смог бы из-за этого расстроиться Олег. Я вспоминаю про Олега. — Слышь… Олег… Прости, что отвлекаю. Ты бы сильно огорчился, если б у тебя отняли праздник? — Че?.. — Ну праздник. Который с тобой. — Какой праздник? Меня немного злит, что друг не сразу среагировал на реплику. — А ты сам догадаться не можешь, эрудит хренов? Праздник — это жизнь. Ты б огорчился, если б у тебя забрали жизнь? Олег молчит. Я смотрю вокруг и замечаю, что весь класс устремлён взглядами ко мне. А потом я замечаю недовольное лицо «Скотины-Алевтины» и понимаю, что говорил не шёпотом. Досадно. — Андреев, у тебя в порядке всё? Как понимать твои слова? На этот раз не хочется произносить «Простите, Алевтина Павловна», и я молчу. — Он вообще какой-то странный, — язвительным голосом говорит девчонка с первой парты. Я вдруг осознаю тот факт, что я не помню, как её зовут. — Он псих, короче. Не обращайте внимания, Алевтина Павловна. И несколько людей синхронно давят смешок. Кажется, что безымянная одноклассница права. Со мной действительно что-то не так, и я не могу понять что. Не исключаю подлинности версии моей матери, что всё это из-за компьютера. Возможно, именно из-за видеоигр я больше никогда не смогу воспринимать слово «праздник» как слово, что реально существует в русском языке.