Часть 1

— Молчание — это добродетель, — поднимая сухой и скрученный указательный палец вверх, скрежещущим голосом проговорил настоятель Альберад. Его водянистые глаза давно выцвели, говорил он негромко, слегка подрагивая головой. С зимы разбитый параличом на левую сторону, старый учитель навсегда потерял возможность управлять своим телом полностью: никто не произносил этого вслух, но каждый в монастыре знал, что даже если тот закроется в своей келье и будет днями и ночами обращаться к богу и крестить лоб — ни одна молитва, ни один ритуал уже не помогут. Молчание нарушалось трижды в день. За час до рассвета, с полудня и перед сном, когда небо затухает синими всполохами. Но именно тишины не хватало жителям скромной обители. Бормотание молитв, пение литургий, шарканье шагов и хлопающие двери наполняли уши бесконечным белым шумом. Из деревни, что через поле, доносилось мычание коров и редкий смех. В примонастырском саду, ухаживать за которым разрешалось лишь лекарям, стрекотали сверчки или кузнечики, прыгая через изгородь на пригревшихся монахов в лучах солнца. Вопреки слухам, они умели испытывать наслаждение от обычных вещей, не только слово божье было для них сладостью. Коренастый и плотный новиций с северной части любил местную рыбку, прокопченную в дыму костерка. Младший целитель, отвечающий за прополку грядок, ночью тайком юркал к келарю. Монах из восточного крыла совершенно точно жалел о решении всю жизнь посвятить служению христианскому богу. Про старика-настоятеля Альберада уже который месяц ходила сплетня о наказании его богами за слишком разнузданный образ жизни и любовь к дорогим украшениям из сапфира. — Эрвин, у меня есть к вам большая просьба. Одним из вечеров после полуденной молитвы настоятель сам нарушил извечное правило. Он догнал его в одном из крытых коридоров, где окна без стекол, выдолбленные в известняке, выходили на каменный мощеный дворик для чистки матрасов. Туники Альберада пахли мятной мазью, изготовленной Эрвином за день до этого, и диким медом. На плечах едва заметно белели крошки муки — только пришел с мельнички, проверял работу монахов. Эрвин почтительно отошел на шаг назад, смотря в блеклые радужки. — Нашему монастырю необходима книга с рецептами лекарств от всех известных болезней. Это закроет сразу несколько потребностей, — Альберад начал загибать длинные крючковатые пальцы, — У нас будет свой настольный лечебник, и остальные смогут использовать его как путеводитель, вы сможете систематизировать знания предков и свои, они же потом бережно окажутся переданы потомкам. — Монахам запрещено жениться и иметь потомство, — спокойно заметил Эрвин на странную фразу. Уголки его губ чуть дернулись верх. — Я имел в виду других монахов-лекарей, что придут после нас, — холодно ответил Альберад, заметив нотки насмешки, — Понимаю, что для молодых людей вроде вас это большой соблазн, но, поверьте мне, с возрастом желание утихает, особенно если его усмирять добрыми молитвами. Целомудрие — это также ваш разговор с Христом. Сегодня перед сном помолитесь подольше. Вижу, что мыслям вашим нужны границы. — Как угодно, — согласился Эрвин, сжимая за спиной ладонь в кулак. Он чувствовал внутри груди едкость, грозящую раскурочить кости и выбраться наружу, — Сколько времени вы дадите мне на написание лечебника? Мимо с глухим шарканьем прошли два монаха в черных туниках. Эрвин заметил тонкий запах хмеля и нетвердую походку, но сморгнул все, что полезло в голову, и перевел взгляд на настоятеля. Тот с глубокой задумчивостью смотрел, как приземистый священник в туго запахнутом балахоне отбивает матрасы. — Не уверен в том, что вправе диктовать свои условия в данном случае, — Альберад смотрел из-под седых разросшихся бровей. Вблизи было хорошо заметно, как исказились его черты после паралича: больная сторона осунулась и едва двигалась. — Если потребуется год — так тому и быть. Если пять лет — что ж, приму и этот срок. Даст Господь мне увидеть ваш законченный труд или нет, все в его руках. — Принимаю с благодарностью, — Эрвин откланялся, оставляя старика в одиночестве. Закончилась утренняя молитва. В прогретом теплом воздухе зала в лучиках плавала пыль. Монахи сворачивали свитки с шелестом, теперь нарочито поджимая губы, не давая ни единому звуку сорваться с них, только что занятых священными строками. Темные фигурки разбредались на выполнение ручного труда: подлатать шаткую лестницу, чтобы завтра можно было начать перестилать крышу к осени, собрать урожай яблок, перебрать зерна на мельнице для новой партии хлеба. Для более высокопоставленных или образованных находилась работа по переписыванию хроник и часовников. Ветер свистел промеж ветвей и кроны, отталкиваясь от деревьев в высокое небо Уэссекса, голубое, без прожилок облаков и туч. Под прохладными порывами Эрвин накинул капюшон своего коричневого балахона и закутался в него плотнее. Он шел по густой траве, оборачиваясь каждые пять шагов и стараясь не пуститься в легкий бег. Эта сторона хорошо проглядывалась из витражных окон главного молитвенного зала. Монастырь медленно удалялся, его каменные неровные стены становились размыты. Знакомая тропка пряталась промеж двух кустов. Полы балахона цеплялись за мелкие корешки, пачкая ткань и служа уликой его преступления. Земля была устлана кочками и бугорками, словно покрытая мурашками. Эрвин обогнул поле через лес, что делал всякого зашедшего в него невидимым, и вышел к поселению. На удивление тут было гораздо тише, чем в стенах монастыря. Десяток накренившихся в разные стороны домиков под соломенными настилами, кое-где упавшие деревянные перегородки, ремесленные лавочки и журчащая речка, переливающаяся искорками и веющая влагой. Воздух как будто тоже потеплел, и дышалось легче. Эрвин расправил плечи, направляясь к гончару, жившему на левом краю от реки. — Ну же, наконец вы пришли, — мягкие женские руки коснулись ладоней монаха, с неспешной настойчивостью провожая в большую комнату, уводя от пристройки-мастерской, — Мы вас так ждали, мунук*. После прихода вашего тогда ему стало хуже. Я не решалась вам передать... Помню, что нельзя, что вы многим рискуете ради помощи нам, но мне больно видеть его таким... Я его еле выносила, понимаете, он родился ножками, мы с целительницами делали ритуал... Эрвин остановил бормочущую растрепанную женщину взмахом ладони. Убранство комнаты могло сравниться по скудности с кельями: кровать с видавшим виды шерстяным одеялом, порванным в разных местах, простой стол с засаленными свечами и прожженными дырами, да пара табуреток — больше ничего тут и не было, кроме удушливого запаха сала и эля. Войдя в хибару, Эрвин почувствовал себя до стыдного грязным, настолько неуютным казалось жилище. Он кратко попросил принести чистой воды и ткани. Сам же подошел к кровати, на которой лежал бледный и до странного худой юноша. Он не перевел на него взгляд, даже когда Эрвин сел рядом, примяв одеяло. Лоб покрывали гноящиеся струпья, даже при тусклом свете из окна не трудно оказалось заметить, как они перешли на веки. Эрвин содрогнулся внутри, оставаясь расслабленным снаружи — такова его работа, о которой монастырь не должен узнать. Мать принесла в жестянке мутную воду и старую тряпицу, отчего-то скользкую и неприятную на ощупь. Она зашлась сухими рыданиями, некрепко стоя на ногах. Эрвин сглотнул, прикасаясь к ледяной щеке мальчика, чтобы повернуть его к поднесенной свечке — на него смотрели остекленевшие безжизненные глаза красивого голубого цвета. Почти не дыша, он медленно, чтобы не напугать ни женщину, ни себя, и небрежно положил руку на грудь ребенку. Та не вздымалась, и под пальцами не текла привычная вибрация бьющегося сердца. Эрвину показалось, что и вокруг него тоже все остановилось. В миг почувствовал страшное бессилие; под его горячей ладонью лежало крошечное истонченное неизвестной болезнью тело человека, которому не суждено было вырасти. Эрвин посмотрел на женщину, та уже не плакала, но смотрела на сына, приложив ко рту дрожащую руку. Она все поняла и осела на пол. Эрвин подхватил ее, прижимая к себе, дурно пахнущую, словно та была его женой, а мертвый мальчик — их сыном. Внутри екнуло от неправильности, но лишь бы женщина перестала кричать так громко. Ее муж признал, что вины монаха-лекаря нет, что мальчик, вероятно, умер еще несколько дней назад, уж до того сладковато-гнилостный застыл душок, не спутаешь, но он оказался перебит другим. Эрвин согласился прийти вновь, завтра, чтобы похоронить. Перед тем, как уйти, мужчина увел монаха в темный угол мастерской и попросил провести ритуал «по-обычному», на что ничего не оставалось, кроме как согласиться. Эрвин нисколько не возражал, чем немного утешил родителей, оставшихся без сына. Возвращался Эрвин долго, с силой отталкиваясь от стволов деревьев, до хруста сжимая дубовую кору. Голова кружилась и его стошнило в куст орешника. Живя внутри монастыря, куда доходят только самые важные новости, а само место отрезано от всего, трудно напоминать себе, что есть мир за пределами этой четко очерченной дисциплины. Что люди живут, трудятся и женятся, заводят детей, что им бывает больно и грустно, весело и радостно. Это до простого понятно и не удивительно, но сейчас Эрвин терзался такими чувствами, от которых его язык скорее прилипнет к нёбу, чем он откроется на исповеди. К вечеру округу с тихим шелестом окутал дождь, принесший за собой ветер. Пламя свечи трепыхалось, прикрытое пальцами Эрвина. Стоял плотный запах воска, дурманящего своей терпкостью. Голоса монахов монотонно гудели, как пчелы в улье, нараспев читая молитвы на латыни. Язык был мало кому знаком, и слова стягивались, проваливались, зажимались. Губы мужчин плохо слушались под обилием непривычных звуков. Сквозь пелену гула отчетливо слышалось такое знакомое «Дрихтен»** с гортанным «х», что рождался глубоко в груди. Эрвину думалось, что звук был впервые перенят у драконов, настолько величественно и торжественно тот произносился. Он все же поднял взгляд, глазами проходясь по размытой от дыма зале, чтобы остановиться на келаре, что еле слышно молился на английском, игнорируя предписания настоятеля делать это на латыни. Перед Эрвином не исчезал образ мальчика с огромными струпьями на лбу. Завтра его пораженное болезнью тело будет сожжено после заката. У мирян осталось другое отношение ко смерти, в ней не было ни трагедии, ни греха; умирают все, и это единственное в мире, что известно наверняка. Однако глухое сожаление засело в Эрвине. Все, что он знал о беременности и рождении — так это пара рецептов по тому, как облегчить боль. Запомнилось это только потому, что однажды его, совсем неопытного и молодого лекаря, привели к женщине, корчившейся в, как ему показалось, страшнейших муках, но она молчала, только по лицу, красному и одутловатому, можно было понять ее. Эрвин слабо помнил, как выбежал из дома и заметался по траве, стараясь найти подходящие растения. Вероника поточная обнаружилась возле ручья, листья мальвы лесной пришлось рвать руками и заливать горячим элем. Женщина быстро родила после напитка, и Эрвин до сих пор оставался не уверен, его ли в этом заслуга. Если мать того мальчика испытывала что-то похожее, то ему не стоит удивляться ее истошным крикам. Эрвин поморгал, громче повторяя молитву, чтобы в голове перестали звучать вопли. Во рту все равно скопилась горечь. Пробил единожды медный колокол, собирающий на последнюю в этом дне трапезу. Ели молча: обычная несоленая белая рыба, горстка густо сваренного лука и яйцо, в деревянной кружке медовуха оставляла белесый пар. Ее мягкий привкус оставался в легком головокружении до тех пор, пока Эрвин не лег на свое спальное место. Мышцы приятно подрагивали от усталости, и сон пришел скоро, весь в зеленых оттенках и вьюнках, цепляющихся за руки и тянущих ближе к земле. Эрвин почитал порядок только там, где мог понимать цепочку событий. В пустом закапывании тела и прочтении готовой молитвы усматривалось мало божественного, пусть даже оснащенного символом креста. Каждый раз, хороня человека как христианина, Эрвин истирал себе и покойнику лоб, забываясь в том, сколько раз он загибал пальцы. И терял надежду на достойное погребение, пусть даже после совершенного омовения. Но король решил отказаться от правил и велел формально вырубить священные рощи своим запретом приближаться к ним. Они опустели, бывших жрецов приняли монастыри. Как и обещалось, Эрвин прибыл в поселение ближе к сумеркам. Когда закончилась последняя молитва, он черной тенью скользнул в лес. Темный и ароматный ельник застилал видимость, и без того непролазную гущу приходилось проходить наощупь. Мрак был словно заметный и объемный, но совершенно без страха. Лес жил: вдалеке угадывался лай лисицы, трепетный и ужасающий, хлопали огромными крыльями совы, ища шебуршащих в траве мышей. Несмотря на ночь, поселение не спало, от дома к дому тянулись процессии, и в воздухе витал тяжелый запах крови и разлагающихся тел. Возле кузницы стихийно организовалась коновязь. Некоторые факелы были воткнуты прямо в землю, наплевательски и споро, только для того, чтобы стало светло как днем. Женщины поднимали истрепанные подолы платьев, оголяя щиколотки, чтобы перешагнуть огонь, и поспешными движениями подвязывали волосы. Эрвин стоял посреди всеобщего хаоса двигающихся людей, не понимая. — Мунук! — знакомый голос окликнул его. Отец умершего ребенка, которого нужно хоронить сегодня. — Мы уж подумали, вы не придете, после сегодняшних вестей. — Нам в монастыре их еще не подавали, — твердо ответил Эрвин. Он наблюдал, как в ветхие домишки заносили воинов. — Мерсия пала. Король отдал распоряжение забрать лучших тэнов себе на службу. Эрвин припомнил, что год тому назад, когда он начал жить в монастыре, прошла новость о начавшейся войне Уэссекса и Мерсии. Соседнее королевство долго держалось в своей битве за независимость, но, очевидно, не выстояло. Как и языческие жрецы. Христианство и королевская власти сминали на своем пути всех несогласных. Эрвин видел себя как под деревянным колпаком, которым его накрыли две этих силы. Один из многих, всего лишь. — Это их теперь несут в ваши дома? — Да, мунук. Полчища мерсийских воинов. Там уж не стали разбирать, кто лучший, а кто нет. Забрали тех, кто был жив. Не все, видать, доехали. Много у вас работы будет. Эрвин улыбнулся непосредственной фразе. То, что христианские монахи были почти сплошь выходцами из языческих жрецов ни для кого не было тайной. Селяне не видели в переходе никакого двойного смысла. Подумаешь, раньше жили в своих домах, а теперь все вместе в монастырских стенах. Подумаешь, к их пантеону прибавился неведомый до этих пор Христос — кто он, где жил, в чем мог помочь, никто из людей разбираться не стал, есть и есть. Подумаешь, слегка изменились ритуалы и теперь все нужно освещать крестом — и помимо него были действенные символы. Все знали старое наследие их германских предков-переселенцев, за него и держались, им дорожили. Новшества обошли многих стороной, но кое-что все же начало проникать. Как, например, обязанность присутствия священника или жреца на похоронах. Внутренне не затронули новинки и Эрвина, который смотрел теперь на мужчин, что раскладывали оружие вдоль ряда мертвых на берегу. Женщины мыли тела и стригли ногти. Стройный хор голосов оплакивал воинов. В каждом отдельном действии Эрвин видел много порядка — привычного, старого, отеческого. Горящее пламя, пожирающее плоть и потрескивающее смолой, очищало и подготавливало к иной жизни, что простиралась после смерти, еще неизведанная, но манящая. Слова, что произносились над кострищем, где разгоралась чужая душа, были обещанием встретиться вновь, в других обличьях и взглянуть друг на друга другими глазами. Теперь в них отражался огонь, который воины уже не могли увидеть. Он согревал в прохладе ночи. — Надо попросить, чтобы и мальца похоронили с ними. Глядишь, потом переродится в воина, — мужчина махнул рукой и не стал дожидаться ответа. Его фигура удалилась к огромному столбу огня, поднимающемуся в черное небо. Церемония прошла. Эрвина пригласили проговорить несколько слов напутствия ушедшим тэнам Мерсии. В смоге догорающего костерка речь звучала так, будто бы доносилась по ту сторону мира самими богами — настолько правильные и искренние формулировки срывались с языка. Похоронили как своих в благодарность за прибавление территорий королевства Уэссекс — ненапрасная смерть. Хотя Эрвин никогда не считал чью-то смерть напрасной. В любом случае, все попадут на небесный луг, полный холмиков, равных по числу человеческим судьбам. — Прозорливый «вирд»***. Кто мог предугадать, верно? Толпа разбредалась; мертвое было мертвым, но в перекошенных хибарах еще теплилась жизнь, и ее нужно было сохранять. Эрвин посмотрел в сторону. Факел горел поодаль, и на лицо стоящего рядом мужчины падали глубокие тени. Случайно брошенный вопрос погряз в диалекте, вместо знакомой плавности и мягкости на уши Эрвина обрушился, как ему показалось, шквал жестких гласных с проглоченными напрочь буквами там, где они должны быть. Это звучало еще хуже, чем латынь монахов, признался он сам себе. — Смерть не нужно предугадывать. Гораздо лучше знать, что она может случиться в любой момент, — выделяя гласные, ответил Эрвин. Поддразнивание вышло как будто бы без его воли, по крайней мере, он не делал это умышленно. — Да. Я могу сейчас поднять этот меч, — мужчина указал дрожащей рукой на слегка белеющую в пепле рукоятку оружия, до которого огонь не дотянулся, — И зарубить вас. — Зачем? — Эрвин улыбался. Странный говор незнакомца, бьющий в нос запах смолы и человеческих останков, ночь вне монастыря — все это возвращало его к тому, кем он был прошлой зимой. Свободным и чтящим традиции. — Чтоб вы знали, что можете подохнуть когда угодно. — Угодно кому? — Мне, — мужчина, видимо, тоже не говорил всерьез, или же Эрвин не воспринимал его таковым — подул ветер, и сместилось направление факела, теперь можно было вполне рассмотреть то юное создание, что грозилось убить лекаря-монаха. Оно было крайне невысокое и удивительно молодое лицом, даже пролегающая через нос рана не сделала хуже. — Вы не бог, к великому сожалению. Боги уже на земле не ходят, — покачал Эрвин головой, вспоминая старые легенды о том, как божества раньше могли принимать вид людей и жить с ним бок о бок. Но и отец их уже не застал, только дедушка часто рассказывал о богине, которая научила их сажать прекрасную красную ягоду. — Вам-то откуда ведомо, кто я? — насмешка напрягла Эрвина. — Может, я и есть тот самый, последний? — В таком случае мне не терпится узнать ваше имя. — Леви. Всего два слога, четыре звука, но до того чуждых. Эрвин никогда не слышал подобного имени, он ожидал услышать что-то вычурное вроде «Эльфверд», «Беорхтрик» или же на крайний случай «Эдвиг». Возможно, Мерсия была поистине иным королевством, полным отличающихся от них народом, и тогда ритуальное сожжение не должно было быть почетным, пусть даже хоронили они тэнов, далеко не последних воинов, как ополченцы из фирдов. — А мое — Эрвин, — произнес он, только после понимая, что мирянам не следует знать, как обращаться к христианским монахам. И Леви тоже подумал об этом, потому что впервые посмотрел на Эрвина не вполоборота, а повернувшись полностью. Коричневый балахон, пропахший костром, выдавал. — Друг воина, значит, — ухмыльнулся Леви, нагибаясь, чтобы поднять факел. Только тогда Эрвин заметил состояние мужчины. Он еле стоял. Дорожный плащ стянут на сторону, открывая растерзанные ноги в подтеках и царапинах, уходящих вглубь кожи. Словно бы деревце, подбитое топором у основания. Кровь кое-где еще не запеклась и влажно блестела. Туника с железными кольцами на грудной клетке тоже была местами в прорехах, а такое легко не починить — однако были ли целы ребра, оставалось неизвестным. Эрвин живо представил Леви в деревянной телеге, спотыкающейся на ямах и кочках, среди таких же полуживых воинов, сгруженных как скот, как рабов, для транспортировки в край чужаков и врагов. Света стало больше, Леви поднес горящее полено в металлической обугленной оправе к себе. Серые глаза — такая редкость среди германских наследников. Тонкий слой щетины, словно бы бороду сбрили только пару дней назад, тонкий маленький нос, не обезображенный неглубокой раной наискосок, тонкий рот с бледными сухими губами. — Вам тяжело, — бестолково заметил Эрвин, по привычке констатируя факт. И, глядя, как быстро полы плаща скрывают ноги от торопливого взмаха мужчины, выдохнул: — Позвольте мне принять участие в вашем лечении. Леви долго молчал, вглядываясь то в костер, то куда-то вдаль. Пламя факела с тихим шумом трепыхалось на усиливающемся ветре. — Только по-обычному, — наконец произнес воин, соглашаясь и протягивая руку скрепления сказанного, — Вы сможете это сделать, мунук? — Смогу, — сглотнув, ответил на рукопожатие маленькой ладони Эрвин, его голос все же дрогнул. Шел ли он на сделку с церковью, с настоятелем Альберадом или с самим собой, так и не решил. ***Новости просачивались нехотя. Обычно от них приходил только пожухлый от времени неказистый результат между двумя датами — майское восстание на востоке Нортумбрии подавлено норвежцами в июне, церковь на Шетландских островах сожжена шведами в феврале (вместе с монахами и частью манускриптов), Мерсия пала спустя год и месяц после битвы за свою независимость. В этом не было трагедии, только единый божий замысел — кто-то по старинке призывал к Нерте, чтобы завоеванные земли оказались плодородны, кто-то на новый лад крестился и проводил ритуал под незатейливым прозвищем «Акербот». Эрвин с удовольствием смотрел, как под завесой христианства монахи проводят поистине языческий обряд с выкапыванием дерна и символическим поклонением земле. Утром, однако, весть о проигравшем королевстве висела на устах монахов, самозабвенно нарушивших одну из добродетелей и упивающихся сплетнями. Погода совсем испортилась и небо с предгрозовыми тучами, изредка сверкающими, расположило всех на расслабленный лад. Сегодня Эрвин не планировал писать рецепты, вместо этого незаметно покидая монастырь после завтрака, воспользовавшись суетой. Его обещание воину не дало ему сомкнуть глаз ночью. В голове Эрвин лихорадочно перебирал все известные лекарства, иногда он подрывался к чадящей свече и рылся в своих черновых записях в надежде отыскать то самое, нужное, однако попадалось не то — «...для хорошего пищеварения», «против кровотечения», «против укуса паука», «от похмелья», «от эльфовых чар», «если лошадь заболела проказой»... Ворох пергамена был свален некрасивой кучей в угол комнаты. Эрвин решил, что положится на свою смекалку и импровизацию. Леви ждал его в одном из домов в поселении за лесом. Жрецов здесь не было в помине, но знающие женщины как могли латали воинов буквицей и рутой. — Приветствую. Эрвин механически улыбнулся, только услышав вновь нестройную и слишком жесткую речь Леви. Диалект мерсийцев был отрывистым, словно ледяной ветер в конце августа, что тянется с вересковых полей Стратклайда. Голос, однако, звучал гораздо лучше, чем выглядел его владелец. Серое, бледное лицо с бесконечно усталыми впалыми глазами. — Как вы еще живы, Леви? — обеспокоенно спросил Эрвин, пересекая комнату в два больших шага. Кровать, кажется, только-только смастерили: стоял запах свежего срубленного дерева, еще влажных еловых веток. Вместо ответа Леви резким движением, словно оно далось ему с большим трудом и он приложил все свои силы, закатал рукав туники, открывая руку с парой начертанных и смазанных рун. — Тейваз и Ингуз, — Эрвин впился глазами в до боли знакомые знаки. Он вспомнил, с каким ожесточением настоятель тер ему запястья, чтобы смыть «языческую погань», — защита в бою и исцеление... Это очень мудрый выбор. — Это выбор по обстоятельствам, — коротко ответил Леви. Вокруг его рта пролегли глубокие складки и вчерашняя юность теперь оказалась не более чем игрой света. На самом деле ему было гораздо больше, чем представлялось еще недавно, — Лечи, мунук. Раз вызвался. Эрвину пришлось приложить все свое по-христиански кривое принятие, чтобы не содрогнуться при виде коленок воина. Он бы посмеялся над своей недавно приобретенной впечатлительностью, но ни до, ни после таких ужасных ран Эрвин не видел. Даже струпья того безымянного мальчика были на порядок терпимее, хотя монаху было скорее жаль его непрожитой жизни. В молчаливой комнате терпко поднимался аромат старого сала, смешанного с пустырником и крестовником. Эрвин методично перемалывал ингредиенты в кашицу в деревянной ступе, добавляя сала для загустения. Он чувствовал необычайную легкость движений, будто он прежний, еще до монастыря и встречи с настоятелем. Монотонность отрезвляла. Леви лежал и смотрел на неприглядный потолок, почти не моргая и ничего не говоря. — Я нанесу Хагалаз, чтобы помочь заживлению. Она очистит тело от ненужного, — предупредил Эрвин, разрывая вязкую тишину, через которую было много желания пробраться. Горячая мазь дымилась на подоконнике. На улице с шелестом накрапывал дождь. Высеченная искра попала на свечу, что разгоралась с треском. Эрвин опустился на пол рядом с кроватью, аккуратно, на грани невесомого, поднял край туники, обнажая еще больше истрепанные бедра. Леви судорожно вздохнул, прикрываясь кашлем. Монах поднял взгляд, встречаясь с прозрачными глазами — они смотрели почти сурово, забирая внимание с кротко проступившего на щеках румянца. — Мне нужно... — начал несмело, как будто и не до конца уверенный, что ему необходимо сделать, Эрвин указал на плошку с дождевой водой, оставленную заранее. — Я понял. Давай, — коротко ответил Леви, вновь смотря вверх. Он задрал тунику, обнажая стройные и крепкие ноги, измазанные землей и кровью. Эрвин вцепился во все это взглядом, пропуская мимо ушей просторечное и неформальное обращение. Это осталось где-то на задворках. Он старался как можно нежнее стирать грязь, обводя раны. Телесность раненых воинов была не тем же самым, что у мирян и уж тем более отличалась она от монашеской. Для Эрвина это было сродни беременной женщине — слишком открыто то, что уже так давно стало считаться приватным. Для целителей, правда, это не играло никакой роли, и через него самого прошло слишком много нагих тел, чтобы испытывать что-то помимо равнодушия. Но все же Эрвин не мог оторваться от той трогательности бедер Леви, которую раньше не видел ни в ком. Это проглядывалось в еле заметном дрожании мышц, в неестественной бледности кожи и ее необычайной мягкости. Старался не давить пальцами слишком сильно, чтобы и без того уставший организм не реагировал на новый раздражитель. Когда первая мазь была остужена, Эрвин приступил ко второй: смешал смолу мастикового дерева, дающую горьковато-кислый аромат, и яичный белок — получилась густая смесь для устранения интенсивной боли, которая неминуема при хирургических манипуляциях. За ночь кровь запеклась, и Эрвин осторожно смазал края ран и добавил немного мази внутрь, давая ей время подтаять и дать эффект. Забрав немного угля из печки, пальцем вывел на лбу Леви руну: две палки по сторонам и еще две между ними, наискосок — чисто саксонский вариант, как чертили в его семье. Он постоял некоторое время, взывая к силе Хагалаз, чувствуя, как по спине стекают невидимые потоки тепла. — Я сейчас начну, — предупредил Эрвин, натягивая шелковую нить. Ему хотелось сделать все возможное, чтобы его пациенту не было больно, но мастика — единственное проверенное, что ему известно, — Можете кричать, в этом не будет ничего плохого. Или держаться за меня. Он не смотрел на Леви, чтобы самому не заразиться страхом — если он и был. Эрвин подвинул свечу ближе к ноге и зарылся иглой в воспаленную кожу на голени. Протянул нить до другого краешка, скрепляя и стягивая. Монах действовал стремительно, не давая передышки и почти не дыша от напряжения. — Дьявол... — Леви закрыл лицо рукой и без запинки выдал поток слов, непотребных до такой степени, что об их смысле Эрвин только догадывался. — Потерпите, Леви, еще немного, — пробормотал он, чувствуя на своем плече хватку до онемения. Монах смолчал, сжимая зубы и напоминая, что пациенту еще хуже. — Оно так не болело даже когда резали, — еле выговорил он, вжимаясь в кровать. — Это шок и действие руны. Раны же следует зашить, чтобы не попала дрянь, — объяснил Эрвин, мелькая иголкой по коже. Закрепив последний узелок, шелковая нить оборвалась. На припухлые и заштопанные ранки легла пропитанная мазью с крестовником повязка для смягчения и заживления. Леви лежал еще бледнее, словно всю кровь у него выпустили, и грудь его часто-часто поднималась. Эрвин подошел ближе, укладывая широкую ладонь ко лбу — холодный. Он налил чистой воды, положил пару веточек полыни и поднес к обветренным губам, которые жадно начали пить. Леви вжался пальцами в руки Эрвина, державшего чашку, и совсем некстати тот подумал, что хотел бы стоять вот так вечно. Что, если перед ним в действительности последний ходячий бог? Так Эрвин хоть немного сделал для того, что он мог пойти еще раз на своих двух. — Теперь будем обрабатывать, чтобы зажило, — сказал монах, глядя, как Леви вытирает рот и судорожно смотрит на него в ответ. В комнате словно бы ожили все те звуки, что были приглушены — дождь, ржание лошадей и биение волн реки возле дома, стоявшего на отшибе. Эрвин бросил взгляд на свою работу — ровные стежки, сейчас спрятанные под нетуго наложенными тканевыми повязками, что приятно холодили ноги воина. Они все еще волновали, по-мужски грубые, с прочерченными мышцами. На месте тяжелых порезов скоро будут большие бело-розовые рубцы, на всю жизнь станут напоминать про эту «операцию». — У меня не получалось так хорошо раньше, — решил поделиться он, налюбовавшись. — Нити расходились или приходилось ножом убирать лишнюю кожу. Желал бы я изобрести верное средство от боли, но пока не нашел, сколько бы ни пробовал вариантов. — Для чего это надо? Нас всех, выживших, снова отправят умирать. Королю мало будет мерсийской земли. — Я не знаю, что будет. Но в моей власти помочь другим здесь и сейчас. — Мне думалось, что жрецы могут предсказывать будущее, — задумчиво протянул Леви. Оно было произнесено так спокойно, что Эрвин оглушился захлестнувшим на несколько мгновений отчаянием. Как и многие, он оказался на грани двух миров — в том, где нужно было быть, среди дыма кадила в виде миниатюрной церкви, елейного масла и латыни; в том, куда тянуло не по привычке, а по нежности, разливающейся в теле — где есть природа и свобода, отсутствует страх и с богами можно пообщаться лишь только зайдя во внутреннюю тишину. — Могут, — согласился наконец Эрвин спустя минуту молчания. — Я просто не научился. Леви цокнул и отвернулся, бережно переворачиваясь на локте. Эрвин накрыл его плотным шерстяным одеялом, задержав руку на волосах, проведя длинными пальцами по черным локонам. — Плотно закрой дверь, когда уйдешь, — более явного намека было и не придумать. — Я приду через две ночи, — пообещал монах, укладывая растения и инструменты в свою корзинку. Погода Уэссекса менялась каждые десять минут: во время утренней литургии монахи застали и ливень с парой молний, и яркое солнце, ушедшее за облака через пару молитв. Предугадать невозможно, но Эрвин украдкой начал тренироваться в ауспициях — античный метод предсказываний, из которого он избрал птиц, как наиболее неочевидный способ. Курятник был небольшим и опрятным, в нем пахло теплом и сухим сеном. Эрвин наскоро записывал наблюдения, чтобы расшифровать их уже в келье — своей одиночной камере — или приносил Леви, терпеливо выслушивающему сбивчивые россказни монаха. —...и цыпленок только трижды поклевал зерно — к заморозкам, — подперев подборок, Эрвин глазами скользил по строчкам, выискивая закономерность. Магия логична и выверена. — Так и есть. Речка каждое утро все холоднее. Ноги Леви не заживали спустя неделю после сшивания, хотя он исправно протирал перед сном отваром, который ему оставлял лекарь. Удивительно, зараза не распространялась, но словно сидела внутри ран, она не пахла — Леви оставался чистым. Он не говорил, но Эрвин предполагал, что раны были магические — возможно, эльфовы проделки, слишком уж остры были наконечники их копий. Или же Ингуз препятствовала болезни расцвести. Практически церковное молчание сохранялось до тех пор, пока Эрвин не начал делиться своими изысканиями. — Я бы подкрепил эти записи дикими птицами — полет орла хорошо подойдет. — Тебе бы изучить основательно такое искусство и превратить в труд, — усмехнулся Леви, привыкший называть Эрвина по-простому, что уже не резало слух. От скуки и невозможности ходить он вышивал остатками шелковой нити и невесть откуда взявшейся золотой. На тканевом клочке вырисовывались те птенцы, о которых Эрвин рассказывал третий вечер. — Сначала мне нужно закончить мою книгу. Но без вашего выздоровления об этом и речи быть не может, — серьезно ответил Эрвин, откладывая пергамен. — Я бы хотел попробовать новые лекарства. Проверенные средства не работают, у нас не остается ничего, кроме изобретения своих. — Что угодно, мунук, — покорно кивнул Леви. Он не поднимал глаз, лишь погружал ту же самую костяную иглу, которой ему сшивали кожу, в кругляшок вышивки. — Я смогу ходить? — спросил он впервые за все время. Эрвин ждал этого вопроса со страхом, но сейчас внутри него была только одна решительность. — Я сделаю все, чтобы вы смогли даже бегать, — горячо пообещал Эрвин, не давая росточкам сомнений пробиться. Он смотрел на слегка посвежевшее лицо Леви и замечал разное: родинку под бровью, короткий бледный шрамик возле губы, вмятину возле уха — и в целом, как заживает нос, как кожа розовеет, как дыхание стало более спокойным. У него была необычная внешность, по-королевски скупая и в то же время роскошная в сочетаниях монохромности — черные волосы, серые глаза и белая кожа. Леви продолжил свое занятие, уже не обращая внимание на Эрвина. Тот взял чистый пергамен и чернила, принимаясь думать. Лекарства этой недели были сплошь для наружного применения: припарки для устранения грязи и заживления и мази для обеззараживания поверхности. Эрвин ожидал, что регенерация покровов будет происходить сама собой, но этого не случилось, раны оставались открытыми. Естественным решением было бы закладывать внутрь уплотняющий гель с алоэ. — Марена красильная и алоэ — растолочь... — бормотал Эрвин мысли вслух, не замечая, как Леви то и дело бросал на него взгляд, — Омыть очищенной речной водой? Перенести болезнь на дерево и поставить защитный рунический став? А наружу? Смешать хеллеборус, белену, окопник с уксусом и жиром... Гусиным, пожалуй... — Даже не ожидал, что христианский мунук может быть настолько далек от веры, — неосторожно заметил Леви, выбирая наиболее неприглядную форму слов, что вкупе с мерсийским говором Эрвин посчитал оскорблением и потому даже не постарался подавить злость. — Я мог бы и вовсе ампутировать вам ноги, Леви, и зашить их без всего. А после похоронить вас, потому что вы бы непременно умерли, с латинскими молитвами как раба Божьего. Если такое вам по душе. — Какой ужас. Такого бы я точно не пережил, — со своей неизменной усмешкой ответил Леви, не реагируя на взъевшегося монаха, — Я только и хотел сказать, что у тебя лучше получается это ремесло, нежели чтение странных молитв. Мне рассказали, как ты лечил людей в этом поселении. Леви перекусил нить, закончив вышивать золотую птицу, и набирал шелка для продолжения. Эрвин оторопело смотрел на него, чувствуя, как вспышка гнева утихает, пораженная своей же остротой. С улицы потянуло копченым — не иначе как готовился церемониальный поросенок, ветер вкрадчиво принес и свежесть приближающейся осени. Внезапно все это стало ощутимо для Эрвина: грибы, подвешенные над дверью сушиться, речной прибой, хорошо слышимый через окно, травяной сладкий запах, которым оброс Леви из-за постоянных лекарств. — Простите. Болезненный разговор для меня, — стушевался он, отворачиваясь к запискам. — Если это интересно, воином я тоже не хотел становиться, — начал Леви тяжелым голосом, — но так проще оказалось спрятаться и выжить. Мой дядя разыскивался тогда за несколько убийств тэнов. Чтобы не попасть под подозрение, пришлось записаться в фирд. Эрвин жадно и внимательно слушал. Он сам не до конца понимал, что заставляет его приходить сюда, все слилось воедино — его ноги, волосы и непривычная речь сошлись с уникальным случаем в практике и малодушным желанием взбунтоваться против настоятеля. И все казалось правильным и простым. — Нас брали в вылазки в Нортумбрию и еще дальше, где северные холмы на равнине, где Альба граничит с Фортриу. Завоеваний не вышло, а меня заметили и отправили служить королеве... Правительнице Эльфвине. Так я оказался здесь. Когда все окончательно не получилось. — Откуда вы сами? — Эрвин все так же не оборачивался, словно на исповеди. — Из Тамуэрта. Из самого сердца Мерсии на берегу Анкера. Эрвин знал про это место только то, что это было обителью англов с самого их переплыва на острова. Но живо представилась крепость правительницы, окруженная высокой травой, где так удобно прятаться гномам и где лошади чувствуют наибольший покой; бескрайние луга, выцветающие на жарком солнце; кустики привезенных цветов, яркими пятнами разбавляющие зелень. Вечно утопающий в дождях Винчестер, должно быть, для Леви столь же чужд. — Как он отличается от здешних мест? — Практически никак, Эрвин, — с легким нажимом на имя монаха, ответил Леви, — Все такое же, кроме, может быть, еды. Я ел много рыбы. — Говорят, что рыба помогает дольше не стареть телом и быть крепким. Возможно, что вашим ранам это помогло. Ответа за этим не последовало. Леви вернулся к рукоделию, и оно совершенно не делало его уязвимее. Пальцы слушались неохотно, не были гибкими и проворными, как у женщин, но рисунок хуже от этого не был. Эрвин понял, что Леви был старше его. Он говорил, чтобы помочь, не чтобы покрасоваться. — Когда уэссекский король отдал распоряжение о запрете приближаться к священным рощам и проводить ритуалы, мы ушли в леса, — тихо проговорил Эрвин, наконец оборачиваясь к Леви, — Но людей насильно крестили и пытались внушить страх к тому, что мы делаем. Нас искали и убивали, бросая в болотах. В них все можно скрыть, пройдешь по кочке и не догадаешься, что под ней лежит друг, что раньше смеялся с тобой и обучался рунам. Меня минула смерть, но лишь потому, что я уже знал, как лечить людей. Мой настоятель посчитал, что пользы будет больше, если я останусь жить, и взял с собой. Смыл с меня знаки силы и нарисовал на лбу крест, — Эрвин дотронулся до того места, словно бы можно было увидеть этот символ и сейчас, — Все, что мы делали, стали считать мерзким и недостойным идолопоклонством. Настоятель цитировал Эльфрика Грамматика, что раз я теперь христианин, то не позволено черпать здоровье ни из камня, ни из дерева, если это не святой знак креста, ни из какого-либо другого места, если это не святой дом Божий... Но так уж вышло, что бороться мне всегда было проще, чем проживать мирную жизнь. — Ты и борешься — за чужое здоровье. Чем не хорошо? — Этого кажется недостаточно, — выдавил Эрвин, словно самую потаенную тайну. — А тебе весь мир нужен? Леви улыбнулся. Это почувствовалось на кончике фразы, голос потеплел и изменился. Вся жесткость гласных испарилась, хотя, возможно, ее никогда и не было. Эрвин приложил руку к своей груди, слыша, как сильно стучит сердце, осязаемо выпирает и дрожит. Он скосил глаза, видя только лишь голые колени, выглядывающие из-под одеяла. — В том, что ты переживаешь, Эрвин, нет никакого греха. Грустишь ты или злишься — это всего лишь то, что ты чувствуешь. В любом случае, мы здесь просто для того, чтобы жить. Леви вынул иглу, переворачивая вышивку так, чтобы Эрвин мог увидеть. Золотая птица, поющая на ветви ивы, и серебряная рыбка внизу в море, высунувшаяся из толщи воды, чтобы послушать. — Приходи завтра со своим новым варевом, — попросил мужчина, отдавая монаху рисунок. И Эрвин приходил — менял травы в повязках, справлялся о самочувствии своего пациента, приносил небольшой кусочек рыбы, которую утаскивал с кухни в искренней надежде, что делает это незаметно. Марена вымачивалась в очищенной воде, вместе с алоэ прогревалась на огне и деликатно закладывалась внутрь ран, которые обвязывались припаркой из морозника, иглицы и гусиного жира и прикрывались тонкой тканью с вышитыми рунами. Перед сном Леви наказано было обращаться к Силе рун, чтобы ускорить заживление. Судя по тому, что по окончании третьей недели Леви смог встать сам, без чьей-либо помощи, лекарства подействовали. Мужчина аккуратно спустил ноги на пол и босиком прошагал от кровати до двери, не шатаясь и не заваливаясь, пока Эрвин записывал результаты. Он бы и не заметил открытия, если бы Леви не подошел сзади, в шутку зацепляя шею монаха в удушающем приеме. Похудевшие, с большими розовыми рубцами, они оставались для Эрвина волнительными. Леви по-бесстыдному не скрывал их больше, заставляя отворачиваться каждый раз, когда одеяло задиралось непозволительным образом. Они пропитались тягучими запахами леса и кислых ягод, отчего Эрвин, протирая заживающую кожу, ненароком приближался, чтобы вдохнуть побольше. Как же далеки были такие действия от того, чему его учил настоятель. Их ставшие редкими разговоры превратились в поручения побольше стоять на коленях перед образом и молиться так тщательно, что сон был бы наградой. Эрвин молча, как и подобает добродетельному монаху, на литургиях стоял молча с зажженной свечой в руке и более не вслушивался в английские напевы в латинских молитвах. Выслушивал наставления и прикрывался трудом над лечебником, уходя в ставшее чем-то родным поселение, где его знали и где он прослыл местным жрецом под прикрытием монастыря. — Вам нужно сделать омовение после болезни, — твердо сказал Эрвин спустя месяц. — Только не в этой грязной речушке, — поморщился Леви. Он стоял возле окна, потягиваясь и разминая затекающие лодыжки. — Я знаю одно место, там всегда прозрачная река. Нужно лишь отойти от поля. С той стороны берега монастырь выглядел крошечной точкой на фоне зарослей леса. Небольшой закуток с кристальной водой, холодной, но еще сохраняющей тепло лета — течения не было, канал пересекался тут с частоколом рогоза, создавая благоприятные условия для возникновения симпатичного болотца. Растущий неподалеку моховый луг был темно-зеленым, удивительно контрастировавший с неизвестными желтыми цветами. — Хорошая вода, — удовлетворенно оценил Леви, опустив ладони. Он поднялся и уверенным движением, выверенным, снял с себя залатанную тунику. Нагим был Леви, но Эрвин почувствовал себя обнаженным душой, несмотря на закутанность в балахон. Он сглотнул, но уже не в силах был отвести взгляд. Белая кожа молочно переливалась в лучах солнца, быстро покрываясь мурашками. Вся испещренная зажившими шрамами, бархатная и одновременно жесткая на ощупь — Эрвин помнил ощущение на пальцах. Он так и остался стоять с одеждами в руках, завороженно провожая взглядом Леви, который осторожно брел вдаль. — Мунук, ты не присоединишься? — внезапно повернувшись лицом, спросил он, окончательно вгоняя Эрвина в краску. Жар облепил шею и поднялся на щеки и уши, пылая. — Ты ведь тоже бок о бок был с моей болезнью. Зашумела вода, Леви нырял и показывался на поверхности, разбрызгивая холодные капли на разгоряченного Эрвина. Он не стеснялся — ему было нечего скрывать, не от кого защищаться и некого атаковать. Сейчас он походил на самого свободного человека, плескавшегося рыбкой в тихих водах Винчестера. И вновь в его лице проступали черты юности. Болезнь уходила прямо на глазах, оставляя место гладкости, прищуру в глазах и раскованности движений. — У тебя может не оказаться такой возможности в ближайшее время, — Леви отбросил мокрые пряди волос назад, и Эрвин сдался. Он медленно развязал пояс балахона, избавляясь от него через голову, чем дал себе секундную передышку. Ледяная река обожгла только поначалу, нисколько не облегчая внутренний пожар, как и хрустальность реки, не скрывающая под собой обнаженные тела. — Ни к чему христианская мораль, когда в ней нет нужды, — подплывая ближе, сказал Леви. — В ней никогда нет потребности, — выдавил Эрвин, глядя на фиолетовые от холода губы мужчины, — Я отношусь к телам спокойно. Мне приходится много лечить их, совершенно разных. — Да, я заметил, что у тебя много опыта, — Леви кружился вокруг монаха, отталкиваясь от песчаного дна зажившими ногами, — Ты бы подвигался, а то замерзнуть недолго. Эрвин чувствовал себя скованно, но поддался просьбе, отплывая подальше от Леви. Тот юрко сновал за ним, словно играя, развлекая самого себя той оторопью, что взяла его лекаря — очевидно до своего предела возбужденного и пытающегося, тщетно, скрыть это. Эрвин отплывал ближе к рогозу, практически скрываясь в нем, и Леви не заставлял себя ждать, задерживая дыхание под водой и резко выныривая. — Остановитесь, вы же знаете... — начал монах, не выдержав, когда Леви задел его пальцами. — Не знаю. Он смотрел снизу вверх упрямыми серыми глазами, внутри которых, если только приглядеться, плясал смех, граничащий с насмешкой. Тихий плеск воды, теплота чужих ступней на ногах, гулкое сердцебиение — все слилось воедино, когда Леви, с нажимом вставая на цыпочки, осторожно провел губами по челюсти Эрвина. Слабый цветочный запах смешался с речным, затуманивая, и Эрвин неловко потянулся вперед, стараясь уйти из цепких рук воина. Меньше всего он ожидал почувствовать тонкие губы на своих. И замер, не в силах больше ни сопротивляться, ни выдумывать себе оправдания — лекарь подался навстречу, сжимая в ладонях холодные бока Леви, который обвил его, целуя почти взахлеб. Эрвину показалось, что прошла его целая жизнь, отмерив время новой, когда он все же отпрянул. Леви шумно дышал, вытирая чуть покрасневший рот. Стояла тишина, почти оглушавшая пронзительностью. Они смотрели друг на друга, прежде чем Эрвин вновь прильнул к телу, бороздя его внезапно ставшими такими чувствительными пальцами — вся прохлада и нежность сосредоточилась в нем, в рытвинах и траншеях от шрамов на ногах, в мягкой ложбинке между, все выше и выше, до влажных черных волос, что ощущались как шерстяное и ценное одеяло, такое же воздушное и легкое. Всякая пробоина кожи въедалась в подушечки пальцев намертво, призрачно повисая невысказанным бременем. Слишком правильно губы сминали другие, чтобы это было греховным. — Вы не бог, ходящий по земле, но... — Кто сказал тебе, что дьяволы искушают? — фраза прозвучала как молния, ударившая обухом по голове, у Эрвина защемило сердце. Они вышли из реки и теперь лежали в густой траве, с ногами, чуть погруженными в воду, под нетеплым солнцем, но холодно уже не было никому. Эрвин с замиранием ожидал этого разговора и страшился того, что мог бы ответить и сам. — И как язык поворачивается называть меня одним из них? Леви повернул голову, вновь нечитаемо, но без осуждения, разглядывая Эрвина. — Gif hie swa swiðe synna fremmað þeawum and geþancum, swa hie on þweorh sprecað facen and inwit****, — выпалил Эрвин, вспоминая то, что так заботливо было выдолблено в памяти настоятелем. В груди разгоралась злость, которую не смог усмирить своей небольшой ладонью и Леви, положивший руку, через которую проходило дробное сердцебиение. — Ну что же... Истрави меня, как водяного эльфа, мунук, все рецепты ты записал, — с усмешкой пробормотал воин. И это помогло. Эрвин засмеялся: впервые за все монастырское пребывание. Смех освобождал, ломал окончательно все те устои, что были навязаны. Он смотрел в лукавое лицо мерсийца и поверить не мог, что все это время перед ним был перевертыш магии, эльф, о которых уже сотню лет, почти как о богах, ходили легенды и которым приписывали свойства дьяволов — открыто обольстить мужчину и заставить его сойти с ума, наслать болезнь на неудачливого человека, что зашел на чужую территорию, и иссушить его тело до неузнаваемости, истыкать стрелами лошадь и погубить урожай ядом. — Я действительно записал... — отсмеявшись, ответил Эрвин, — Но только лечение. Я исцеляю, а не умерщвляю. — А я охраняю. Но в этот раз люди оказались сильнее. Потому что их вера теперь не там, где раньше. Она не в природе, а в кресте. И ты тоже начал забывать, но только местами... Иначе бы не понимал мой язык и вовсе, как те, другие, что называются христианами. Эрвин перевернулся на живот, опираясь на локти. Жесткость формулировок исходила не из происхождения, а из веры — и правда, речь Леви давно перестала резать слух, превратившись в мелодичные перестукивания молоточков и звуки, с которым падают снопы сухого сена — глухие, родные. — Не все из нас изменились внутри, — согласился Эрвин. Он протянул руку к Леви, вплетаясь пальцами в локоны, еще чуть влажные, — И я знаю, что тех, кто не соглашается уйти в общины, сжигают вместе со священными рощами. — Чует сердце мое — они сгорят от своего же пламени, — низко произнес Леви, перехватывая руку лекаря, зажимая в своей. — Все же не отнять у тебя той борьбы, которую пытаешься подавить в себе. Ты ведь привык сражаться? — В этой жизни я мирный воин и способы у меня — другие. Леви закрыл своим лицом небо. В этот раз поцелуй вышел другим — ищущим, вопрошающим, менее жадным и более исследующим. Эрвин подавался назад, вглубь ароматных желтых цветов, через кончики пальцев спрашивая самого себя — кому он служит и кому будет служить. Вся трепетность момента нарушалась лишь вороньим карканьем и легкими губами. Во всем движении тел было что-то строго аскетичное, знакомое Эрвину по храму: как колокол, оповещающий о начале трапезы — он раздавался далеко-далеко за рекой, но уже не мог всколыхнуть страха в сердце монаха; как шуршание свитков с молитвами, как потрескивание свечи в молельне. И в то же время скупость, мелькающая среди жестких ладоней, скользящих по коже вверх, задирая тунику, и нежность, оставляющая призрачное тепло и утяжелившееся дыхание, были слишком откровенными, чтобы считаться по-героически дружескими. — Приходите завтра в храм, — между тем, как вновь поймать чужие губы, попросил Эрвин. — Для чего? — Мне бы хотелось показать кое-что. Милосердие — это добродетель. Среди каменных стен, сухих поленьев для очага и наспех сколоченных кроватей существовала комната для путников — сбившихся с пути или пилигримов. Монастырь по-христиански принимал всех, но лицемерно оставлял все худшее в виде грязных одеял, остатков пищи и отсыревшего дерева. Настоятель Альберад считал, что люди должны довольствоваться и малым. Эрвин растопил посильнее, чтобы комната прогрелась и каменные стены перестали быть до одури ледяными. Ночь уже опустилась на округу, оставляя монахов в своих кельях молиться или спать. Небольшая плошка с рыбой и капустой была честно спрятана от постояльцев, которые в эту округу Винчестера забредали редко. — Пользуетесь своим положением или моим расположением к вам? — от глухого голоса настоятеля Эрвин слегка дернулся, не ожидая в такой поздний час застать его бодрствующим. — К нам должен приехать странник, — отстраненно ответил он, унимая бьющееся по всей грудной клетке сердце, — потомок эльфов, сложивший после падения Мерсии оружие воин. — Не говорите глупостей, — язва в голосе Альберада была едва прикрыта, как и тонкое синее кольцо из сапфира на его пальце, что обычно было скрыто под длинными одеждами, — Я полагал, что хорошо выбил из вас всю эту языческую погань. Вам нужно чаще молиться. — Я читал Писание и верю, что бога можно обнаружить и внутри нас, не обязательно обращаться к нему заготовками чужих молитв, — подойдя ближе к мужчине, ответил Эрвин. Внутри него начинала зарождаться комками злость. — К такому как вы бог и на фут не подойдет. Мне прекрасно известно, что вы уходите из храма по вечерам. — Мой бог не снаружи меня. И он не запрещает мне отлучаться по делам, необходимым целителю. Альберад отшатнулся, словно бы Эрвин внезапно покрылся гнойниками с лопающимися смердящими пузырями. В его бесцветных глазах всколыхнулось что-то всего на секунду, не давая свободы. — Идите спать, Эрвин. Завтра будете молиться целый день, и все станут этому свидетелями. На коленях, на проходной, чтобы показать пример. Я верю, что вы еще не потеряны для этого мира. Леви пришел поздно ночью, когда в округе стояла потрясающая тишина, и его шаги гулко раздавались в пустынных коридорах. Эрвин знал, что до него осталось всего десять, восемь, шесть, четыре, два... Потушенные факелы на колоннах внутреннего дворика давали глазам привыкнуть к мерцающей темноте, но все же обостряли чувства. Эрвин потянулся, глупо и необдуманно, вперед, наткнувшись на чужие губы, мягкие и влажные, слегка дрожащими руками держась за маленькое лицо Леви, как бы в надежде притянуть еще ближе, покуда не стало бы совсем невмоготу. Они присели на оконную выбоину, почти ложась на каменные подступы, склоняя головы к земле. Эрвин внезапно почувствовал себя жадным до прикосновений, беспорядочно проводя пальцами по коже, по ткани, по волосам — словно бы его глаза переместились в тело. Леви дышал скомкано, пытаясь в темноте повсюду разглядеть выражение лица, с которым Эрвин совершал с ним все эти вещи. Лимонная трава в позднелетнюю ночь давала ошеломляюще сильный запах, щекоча затылки. Он исследовал то, что ранее казалось недоступным, с усердием ученика, дорвавшегося до опытных материалов: скоро целуя разгоряченное тело, выдыхая через раз, чтобы не спугнуть. Обнаружив, совершенно, казалось бы, внезапно в себе столько страсти, Эрвин по старым языческим заветам выпускал все на волю — и Леви отвечал, хотя и не успевал за спешными порывами. — Ты самый голодный человек в этом мире, — только и смог выдавить воин, не уверенный, что оглушенный чувствами лекарь его хоть сколько-нибудь услышит. — Мне было неизвестно, что может быть так хорошо. — Скоро происходят перемены в неверном сердце. Если бы Эрвин мог видеть, то метнул бы самый суровый взгляд, но скорее по привычке. Напрочь выбитая, выдолбленная мысль, что он теперь — один из многих, христианин, за поясом носящий вылепленный крест, — сидела плотно. Мир живой, полный языческого пламени и слов, идущих словно из души, непустые молитвы, возникающие сами по себе — будто бы остался позади, а теперь оказалось, что он законсервировался до лучших времен. — Не стоит лгать, Эрвин. Это внешнее и всегда было видно даже пустоголовому. Леви притянул его, провел носом по щеке, подставляясь сам. В этом простом жесте скопилось много нежности, как и в последующих мягких и неспешных линиях губ. Эрвин взглянул на черное-черное небо, осознавая, что они давно лежат на земле в примонастырском саду. Грудь поднималась вниз от быстрого дыхания. — Вы ели земляную ягоду*****? — спросил он, поднимаясь на ноги. В углу возле кованой ограды росли дикие кусты, что обрабатывались грубой рукой местного садовника, немного бездарного, как считал Эрвин. В его ладони оказалась россыпь красных ягод, сладких и попадающих прямо в рот к Леви, который в темноте мог опираться только на себя. Он держал руку Эрвина и, почти не жуя, пытался распробовать вкус — земляная ягода была экзотикой, привезенной в Винчестер из латиноязычной страны. — Необычно. Но не так сладко, как мед. — Леви, кажется, что положение мое хуже некуда. Завтра я должен буду молиться у всех на виду, — не выдержав, начал Эрвин, — и мне невыносимо представлять это. Словно сделав это, пути обратно уже не будет. — Не думаю. Монахи не совсем уж и глупцы, они знают тебя. К тому же, утро еще не наступило, кто знает, что оно принесет. — Судя по полетам птиц — последний жаркий день. Скоро сбор жатвы... Был ли лекарь и воин провидцами — уже и не узнать. Но утро действительно осталось горячим следом в жизни всех обитателей Винчестера и всего лишь одинокой записью в анналах тех краев: 977. В то лето пришли викинги со стороны Мерсии и опустошили уэссекскую землю, и обосновались в ней. В хрониках Леви и Эрвина не осталось письменных записей, хотя позже ходили слухи, что им удалось спастись и отправиться в далекий, но манящий свободой Стратклайд. Notes: *Мунук — от др.-англ. munuc — монах. ** Дрихтен — от др.-англ. Drihten — господь, государь, бог. *** Вирд — от др.-англ. Wyrd — концепция о судьбе, которая частично остается в руках человека, частично зависит от «абсолюта», на которого человек не в силах повлиять. **** «И если они так сильно грешат в делах своих и в помыслах своих, отчего криво говорят о вероломстве и зле…» ***** Земляника.