Оставить счастье

      Счастье оставить,       Счастье забыть,       Громовым кубком разлить,       Хрустальным зеркалом разбить,       Разрушить, наплевать,       И слова не сказать.       Малодушно отречься,       На почерневшем распятие креста написать       «Поэт погиб»... Точка.       И век не отпевать, не вспоминать,       Последнюю рукопись отнять       Всё сжечь.       По словам взошедших предтеч       Из его Кубка уже лилась желчь... ...       Юный величественный гений испокон поколений должен доказывать своё величее, дабы о нём воспели с гордостью и неоспоримой правдой — он наш Помазанник Божий, истинный лик Мессии, по чьему подобию будут рождаться такие же истинные гении! Очерки — жалкие обломки общипанного куриного пера, которые не смогут вложить всю сущность и широту его чувств, и слова слишком ничтожны и лживы, лицемерны, потому что в них каждый прочтет между строк свой посыл. Никто не увидит его душу сквозь призму чернил, для всех это античное искусство лишь развлечение.       Юный Николя, батюшкин Николас, был слишком горд своим образованием и бриллиантовой способностью понимать невсплывшее, незримое, но очень ловко протянутое. Церковные летописи научили блюсти закон и внимать, а заморские мудрецы, ушедшие в произвол мыслей — уметь думать самостоятельно, и, наконец, почувствовать какие-то узелки на пальцах, из которых может удачно что-то нарисоваться. Догорают его строки в пожарище, напитавшиеся нектаром уязвимо оскорблённой души, и огонь сильнее вспыхивает, будто от капли керосина.       Дорожают чернила, весна сменяется осенью и мрачнеет зимой, но остаётся тепло, когда в душе лето.       «Любить свои стихи, как шанс летать...       Уж этого и не отнять       У юного дарования,       Юного поэта...       ... Ни дать, ни взять» — и слова сами льются рекой, будто из Рога Изобилия. Сердце пылало и теснило грудь, и пьянило чувство зачинателя новой эпохи, в которой хотелось бы жить. Николя поистине всемогущ, ведь владеет силой сил — силой Слова, карающего и спасающего, уничтожающего и создающего, когда из его головы рождается Афина, и порты Роттердама строятся заново под его началом, расцветая пуще в самом великолепии, и неспокойные волны поют вместе с ним. Стоит научить своё сердце говорить и декламировать, дабы голос услышали многие и ещё многие его услышат. Его душа истощается недостаточной блистательностью, и стихи стали ненавистны, когда лето закончилось. Осень.       Стишки си пошлые, младный лепет,       Но неуемен душевный трепет.       ...       У озера уж стынет лёд,       Доспехами гремя, идёт       Немецкий рыцарь...              Простодушно и безвкусно, пресса бульварная. Свежий толстый альманах брошен и забыт с полупустой чашкой — уж куда там зрелому статному Николаю до смешных стишочков молодого неумного дворянства. И руки грубы, и взгляд не тот, и душа уж закутана шубой — мерзнет. Зеленеет ветка черёмухи проездом, покрывается цветущими альбионами — в память об иноземных Государевых корнях такими названы. Мысль — а написать ли стих может? Уж как уста об этом сложат... Решено. Осталось новое перо.       И му́кой отдаётся строчка, выведенная витиевато. Душа трепещет от слов, забытых и вовсе про ту черёмуху, чернила жаждут слëз. Одна нелепость, и того высокого письма больше нет. Ни к чему писать оды самому себе отныне, и оду дереву, что облетит опять к зиме... Его стихи засохнут. Да возгорит пламя синее и искры красные, что смоют позор с Императорского чела. Не бывать больше поэту никогда, плевать. Одно лишь призрачное дуновенье из приоткрытого окна закладывает в голову и руки мнимое желание...       Ещё не отцвело её дыхание лёгкое,       И кожа мягкая ещё бела.       Вздох тот нежный, осторожный,       Я не забуду никогда...       ...       ... Страстна и в бархате небесных лож,       Наследница венецианских дож.       — О чем ты пишешь, Николя? — ни совести, ни стыда. Гниет пергамент в затворках ящика Пандоры и белеет от соли морской в брюхе мутного океана. Голос женский, голос нежный навевал навязчиво новую балладу, но востоял против грешного соблазна. Помазанническая гордость страшно ныла, она же и утопила проклятые строки, разорвала их в клочья и сбросила в лапы огня, чтобы никогда вновь не встретиться с той сладоподобной страстью, этой страстью к стихам.       Ужаленного оскорблением поэта ничто в жизни не спасет, ибо душа его продана собственным опасным порывам, отдана слову, губительному и бесконечно страстному, порывистому. Стихи воспевают красоту революций и человеческих мук, ведь только кровью пишутся самые искренние строфы, дрожащая буква за дрожащей рукой и с жирной точкой. Умер поэт — а народ дарует безустанное внимание, воспевая смерть как жизнь и восторгаясь мерзкими словами, упиваясь этой страшной, мученической гибелью души, отданной в вечное служение идолу — собственноличному и единоличному, вымышленному и порочному. Настоящее самоубийство, страшная зависимость, добровольное рабство. Си есть эти богохульные писания, обнажающие голодные натуры и запретные желания, и счастье тому, кто не понял, грех тому, кто не разглядел. Му́ка тому, кто написал и продолжает терзать грудь. Вечная гибель тому, кто остался отвергнут и сброшен с пути истинного.       Душевная болезнь — просто развлечение для непонятого и непринятого, столь особенного, что тот сразу схватился за перо. Сочинять смехотворные рифмы и наискучнейше изворачивать слова, пытаясь петь, но таланта нет. Талант — великая цена за Счастье, за то, чем жизнь вознаградит, и крососмешение их быть не может, не будет никогда. Платиться нечем, а впрочем... Он и Счастлив без бремени поэта.       Так пусть же Талант будет съеден огнём.       Счастье отдать,       Душу Дьяволу продать.